Глава 18. Удовольствие и боль

В Италии под властью династии Борджиев тридцать лет царили войны, террор, убийства, кровопролитие – но они же породили Микеланджело, Леонардо да Винчи и Возрождение. В Швейцарии была братская любовь, пять столетий демократии и мира – и что они произвели? Часы с кукушкой.

Грэм Грин, «Третий человек»

«Природа отдала человечество во власть суверенных властелинов – боли и удовольствия. И только они одни указывают, что мы должны делать, а также определяют, что мы будем делать», – сказал Джереми Бензам, основатель Университетского колледжа в Лондоне. В конце книги, посвящённой одному из этих властителей, кажется уместным добавить несколько слов, касающихся другого, тем более что оба они тесно связаны между собой. Я критиковал современное общество за непонимание боли, за то, что её заглушают, вместо того чтобы прислушаться к ней. Хотел бы я знать, не с таким ли же непониманием мы относимся и к удовольствию.

Согласно своему медицинскому чутью я склонен анализировать чувство прежде всего с точки зрения организма. Фрейд считал «принцип удовольствия» главной движущей силой человеческого поведения; анатом видит, что организм гораздо больше акцентов делает на боли. Каждый квадратный сантиметр кожи содержит тысячи нервных окончаний для регистрации боли, холода, тепла и прикосновений, но нет ни одной клетки удовольствия. Природа не настолько расточительна. Удовольствие возникает в качестве побочного эффекта взаимных усилий множества различных клеток, работающих в союзе, который я называю «восторгом общности».

В своём дневнике Самуэль Пепис написал после одного концерта, что звук духовых инструментов восхищает его, «всецело охватывает мою душу, так что я становлюсь по-настоящему больным, точно так же, как было прежде, когда я был влюблён в свою жену». Пепис видел, что строго с физиологической точки зрения чувство восхищения, получаемое им от красоты или от романтической любви, имеет странное сходство с морской болезнью. Он чувствовал брожение в желудке, дрожь, мышечные сокращения – те же самые реакции организма, которые мог ощущать во время приступов болезни.

Удовольствие, как и боль, имеет место в мозгу, и даже более чем боль является интерпретацией лишь частично зависящей от известий, поступающих от органов чувств. Нет гарантии, что одно и то же переживание доставит удовольствие двум разным людям: звуки, приводящие в восторг подростка на рок-концерте, могут вызвать у его родителей нечто похожее на боль; звук духового инструмента, вызвавший восторг у Самуэля Пеписа, может того же подростка вогнать в сон.

 Непохожие близнецы

Оксфордский словарь определяет удовольствие как состояние, «вызванное радостью или предвкушением того, что чувствуется или видится как хорошее или желаемое … противоположное боли». Леонардо Да Винчи смотрел на это по-другому. Он набросал в записной книжке мужскую фигуру, приблизительно на уровне живота расщеплённую на две: два торса, две бородатых головы и четыре руки, как у сиамских близнецов, соединённые в области талии. «Аллегория удовольствия и боли», – озаглавил он это исследование и прокомментировал: «Удовольствие и боль представлены в виде близнецов, как будто соединённых друг с другом, ибо одно не бывает без другого … Друг к другу они обращены спинами, потому что противоположны друг другу. Они изображены растущими из одного и того же туловища, потому что у них один и тот же фундамент, ибо основа удовольствия это борьба с болью, а основание боли лежит в пустых и похотливых удовольствиях».

Большую часть своей жизни я был согласен с формулировкой Оксфордского словаря и считал удовольствие противоположностью боли. Если это отобразить графически, то на обоих концах графика я изобразил бы по пику: слева пик, представляющий собой боль или острое несчастье; пик справа – абсолютное счастье или экстаз. Обычная, спокойная жизнь заняла бы пространство между пиками. Здоровый человек, как мне тогда казалось, решительно отворачивался от боли и обращался лицом к счастью.

Однако сейчас мне ближе представление Да Винчи об удовольствии и боли, как о сиамских близнецах. Одна из причин этого состоит в том, что я больше не считаю боль врагом, от которого следует бежать. Благодаря людям, лишённым боли, я понял, что просто невозможно радоваться жизни без защиты, предоставляемой болью. Существует также и другая причина: я всё яснее вижу удивительное взаимодействие боли и удовольствия. Я бы заново представил человеческие переживания в виде графика и показал бы единственный пик в центре окружающей равнины. Пик должен представлять собою Жизнь с большой буквы, как место, в котором встречаются боль и удовольствие, появляясь из плоскости сна, смерти или безразличия.

Выступая перед церковными общинами или врачами, я часто рассказывал истории из своего детства или из хирургической практики в Индии. «Ах, бедняжка, – иногда восклицал кто-то. – Вы выросли без канализации, электричества и даже радио. А жертвы, принесённые Вами во время работы с этими несчастными людьми в таких тяжёлых условиях!» Я с изумлением смотрел на доброжелателя, понимая, насколько разные у нас взгляды на удовольствие и чувство удовлетворения. С высоты своих лет я мог оглянуться на три четверти века назад, и, без сомнения, самые напряжённые периоды моей жизни теперь сияли для меня особенным светом. Да, в работе с прокажёнными пациентами наша медицинская команда сталкивалась с трудностями, с множеством препятствий, но сам процесс совместной работы по преодолению этих барьеров привёл к тому, что я вспоминаю это время, как самое восхитительное в своей жизни. И наблюдая за тем, как растут мои внуки в загородной Америке, я страстно желаю для них тех богатств жизни, которым я радовался в Индии в «примитивных» условиях гор Колли Малаи.

У меня сохранились яркие детские воспоминания о клубнике. Когда мать пыталась вырастить клубнику в нашем саду, жуки, птицы, коровы и неподходящий горный климат составляли против неё заговор. Если нескольким выносливым ягодам удавалось справиться со своими врагами, мы устраивали праздник в честь клубники. Не имея холодильника, мы должны были съедать ягоды сразу. Мы с сестрой Кони трепетали от предвкушения. Мы вместе с родителями собирались вокруг стола и любовались, нюхали и смаковали одну или две яркие и ароматные ягоды. Потом под нашими пристальными взглядами мать делила ягоды на четыре равные части. Мы раскладывали клубнику на тарелки, добавляли молоко или сливки и поедали свою порцию медленно, с упоением. Половину удовольствия доставлял вкус клубники, а вторую половину радость соучастия. Конечно, теперь в любое время года я могу пойти на рынок, расположенный рядом с домом, и купить упаковку клубники, доставленную самолётом из Чили или из Австралии. Однако удовольствие, которое я получаю от этой клубники, не идёт ни в какое сравнение с тем, что я помню из детства.

Возможно то же правило поможет объяснить тенденцию, представляющуюся почти универсальной в воспоминаниях пожилых людей: они склонны с ностальгией вспоминать трудные времена. Они рассказывают друг другу истории о Второй мировой войне и о великой депрессии. Они с нежностью говорят о снежных бурях, о бездомном детстве и о времени окончания школы, когда три недели подряд ели консервированный суп с чёрствым хлебом. На мрачном фоне трудностей и лишений появляются на свет сопереживание, мужество и взаимозависимость, приносящие неожиданное удовольствие и даже радость.

В настоящее время в Соединённых Штатах и в большинстве стран Запада я ощущаю наличие некоторого беспокойства. Хорошая жизнь оказалась не такой уж хорошей, как обещали. Критиков беспокоит, что американцы стали бесхарактерными, слабыми, «культурой жалобщиков», скорее готовых плакаться на проблемы или подать исковое заявление в суд, чем попытаться преодолеть их. В течение тридцатилетнего пребывания в Соединённых Штатах я слышал, как подобную обеспокоенность выражали политики, соседи и средства массовой информации. Я же считаю, что корень проблемы лежит в неправильном отношении к боли и к удовольствию.

Возможно, я рискую выглядеть стариком, вспоминающим «старые добрые времена», и всё-таки мне кажется, что изобилие сделало современный индустриальный Запад неприятным местом, в котором нет места удовольствию. В этом и состоит ирония, потому что ни одно общество за всю историю человечества не добивалось такого успеха в избавлении от боли и в использовании свободного времени. И в то же время счастье склонно убегать от того, кто его преследует. Всегда мимолётное, оно появляется неожиданно, скорее как побочный эффект, чем как результат предпринимаемых для его достижения усилий.

Встречи с двумя парикмахерами, одним в Калифорнии, а другим в Индии дали мне важное понимание природы удовлетворённости, состояния внутреннего удовольствия. Первого парикмахера я посетил в Лос-Анджелесе в 1960-х годах непосредственно перед перелётом через океан. Он работал в зале, сверкавшем кафелем и металлом, характерным для самого современного оборудования, к которому относились и четыре гидравлических кресла, поднимавшихся и опускавшихся при нажатии ногой на педаль. В то утро владелец находился в зале один, и я был рад узнать, что он может обслужить меня непосредственно перед моим отлётом.

Владелец парикмахерской, раздражительный мужчина лет шестидесяти, не упустил случая пожаловаться на жалкое положение современного парикмахерского дела. «Я едва могу заработать на жизнь, – говорил он. – Я не могу найти добросовестных помощников. Мои парикмахеры жалуются на свои чаевые и требуют прибавки. Они даже не задумываются над тем, насколько труден этот бизнес. Всё, что я зарабатываю, уходит на налоги». Он продолжал горько комментировать застой в экономике, нелепости законодательства по охране труда и неблагодарность своих клиентов. Встав с кресла, я чувствовал себя так, как будто бы мне полагалось вознаграждение за сеанс психотерапии. Однако вместо этого я должен был заплатить ему пять долларов, непомерную по тем временам сумму за стрижку.

Прошёл месяц, во время которого перед поездкой в Веллор в Индию я совершил путешествие в Австралию и в несколько мест в Азии. Мне снова потребовалась стрижка. На этот раз я посетил парикмахерскую, расположенную на первом этаже магазина, расположенного напротив веллорской больницы. Парикмахер указал мне на своё единственное кресло, грубое сооружение из ржавого металла и потрескавшейся кожи, у которого полностью отсутствовала набивка. Когда я уселся, он исчез за дверью, возвратившись с помятым латунным тазом, в котором плескалась вода. По возвращении он скрупулёзно разложил в ряд ножницы, расчёски, опасную бритву и ручную машинку для стрижки волос. Я был поражён окружавшим его ореолом спокойного достоинства. Он был мастером своего дела, которое, как он знал, было нужно людям. Раскладыванию своего инструмента он уделил столько же внимания, сколько уделяли этому мои медсёстры в операционной из больницы напротив.

В то время как парикмахер перед бритьём шумно точил бритву, появился его десятилетний сын, принёсший из дома горячий обед. Парикмахер умоляюще посмотрел на меня и произнёс: «Сэр, понимаете, сейчас у меня перерыв на обед. Могу ли я постричь Вас после обеда?»

«Конечно», – ответил я, довольный тем, что он не предлагает особого обслуживания иностранцу, одетому в докторский халат. Я наблюдал, как мальчик разложил обед на банановом листе. Сидя на полу со скрещенными худыми в лодыжках ногами, отец ел рис, соленья, карри и творог, в то время как сын стоял рядом, готовый подложить на лист еды. В конце обеда парикмахер позволил себе громко рыгнуть, проявляя предписанный обычаем знак удовлетворения.

«Думаю, что Ваш сын тоже станет парикмахером», – сказал я, наблюдая, с каким почтением сын обращается к отцу. «О, да! – ответил парикмахер, сияя гордостью. – Я надеюсь к тому времени иметь два кресла. Тогда мы сможем работать вместе, пока я не уйду на покой. А потом парикмахерская перейдёт к нему».

Когда мальчик всё убрал, отец занялся моими волосами. Иногда чувствовалось, как древние ножницы вытаскивали отдельные волосинки вместе с корнем, однако, в конце концов, я был прекрасно подстрижен. В конце он попросил плату в одну рупию, что эквивалентно десяти американским центам. Я посмотрелся в зеркало, и эта стрижка понравилась мне больше предудущей, и я не мог не сравнить и обоих парикмахеров. Почему-то казалось, что тот, который зарабатывал одну пятидесятую часть от заработка другого, был счастливее.

Я благодарен за время, прожитое в Индии. От людей, подобных этому веллорскому парикмахеру, я узнал, что удовлетворение является внутренним состоянием, истиной, которую легко потерять в джунглях навязчивой рекламы западных стран. Здесь нам постоянно внушают, что удовлетворение приходит извне, и что его можно сохранить, купив ещё один товар.

Я видел глубокое удовлетворение в людях, живущих в условиях бедности, на которых мы, западные люди, смотрим с жалостью или с ужасом. В чём их секрет? Я часто задаю себе этот вопрос. Существующую разницу объясняют ожидания. Индуистская кастовая система, формально отменённая в Индии непосредственно после моего приезда туда, оказывала сильное влияние на парикмахера в Веллоре, понижая его ожидания на продвижение. Его отец, как и его дед, были парикмахерами, а теперь и сам он воспитывал своего сына, чтобы тот воспринимал карьеру парикмахера, как предел своих мечтаний. В Соединённых Штатах ребёнок растёт в ореоле мифа «из лачуги в Белый Дом» и чувствует непрекращающееся давление, требующее постоянного продвижения вперёд.

Хотя парикмахер из Лос-Анджелеса достиг уровня достатка, далеко превышающего всё, о чём мог бы мечтать парикмахер из Веллора, он жил в обществе конкуренции, и возрастающая активность подпитывалась мотором недовольства. По мере улучшения условий его жизни рос и уровень его ожиданий.1 Нет сомнений, что веллорский парикмахер жил в земляной хижине с минимальным набором мебели – но также жили и его соседи. Пока у него был матрас, на котором он мог спать, и чистый пол, на котором можно было расстелить банановый лист, он был доволен.

В обществе потребления ожидания просто не смеют оставаться неизменными, потому что растущая экономика основана на растущих ожиданиях. Я признаю тот вклад, который общество потребления сделало в борьбу за улучшение качества товаров. В медицине я полагаюсь на них ежедневно. Однако в то же время я уверен, что нам, западным людям, есть чему поучиться у Востока в том, что касается истинной природы удовлетворения. Чем более мы связываем своё чувство удовлетворения с внешними факторами – новым автомобилем, модной одеждой, престижной карьерой, социальным положением – тем более теряем контроль над своим собственным счастьем.

Пожив, как в условиях бедности, так и достатка, я могу их сравнивать. В Колли Малаи моего детства мы жили гораздо скромнее, чем самые бедные люди в современных Соединённых Штатах. Ближайший деревенский рынок находился в восьми километрах (пешком), а ближайшая железная дорога более чем в 60 километрах. Хотя у нас не было электричества, масляные лампы давали хорошее освещение, и 20 литров масла хватало семье на целую неделю. Я рос без водопровода и телевизора. У нас было всего несколько книг, и, насколько помню, всего одна фабричная игрушка. И тем не менее ни одного мгновения я не чувствовал себя обделённым. Напротив, мне не хватало времени, чтобы сделать всё, что я хотел. Я делал себе игрушки из кусочков дерева или из камня. Я изучал окружающий мир не по телевизионным программам, а наблюдая за такими живыми чудесами, как муравьиные львы, зимородки и пауки.

Я сравниваю всё это с тем, что слишком часто вижу теперь: детей, которые в Рождество мчатся от одной электронной игрушки к другой, а через несколько часов они им все надоедают. Я не хочу сказать, что одно общество лучше другого; я учился как у Востока, так и у Запада. Однако как отец, воспитывавший детей в условиях Востока и Запада, я убеждён, что современный мир со всем его изобилием является в действительности тем местом, где очень нелегко отыскать длительное удовольствие.

Греческий царь Тантал в наказание за похищение у богов амброзии был осуждён на вечное мучение голодом и жаждой. Как только он наклонялся, чтобы напиться, вода отступала, а деревья поднимали свои ветви, когда он тянулся к ним, чтобы сорвать плоды. Из этого мифа к нам пришло выражение танталовы муки, и, как большинство греческих мифов, он заставляет нас задуматься. Двойная ирония состоит в том, что как только общество покоряет боль и страдание, оно теряет способность справиться с оставшимся страданием, а общество, преследующее удовольствия, рискует повысить уровень ожиданий, так что удовлетворение становится недостижимым.

 Стремление за удовольствиями

Современные технологии, овладев искусством контроля над природой, заместили «природную» реальность, известную подавляющему большинству людей, живших когда-то и живущих в настоящее время на этой планете, новой реальностью. Вода течёт из крана в любое время, кондиционеры поддерживают в автомобилях и домах постоянную температуру зимой и летом, мы покупаем упакованные бифштексы в красочных супермаркетах, расположенных далеко от грязной бойни; полки наших ванных комнат заполнены средствами от боли в желудке, в голове и в мышцах. Однако тот, кто живёт ближе к природе, склонен к более гармоничному взгляду на жизнь, включающей в себя как боль, так и удовольствие. В сельской Индии я рос в суровых условиях жары и холода, чувства голода и хорошей еды, рождений и смертей. А сейчас, живя в технологически развитом обществе, я склонен смотреть на дискомфорт как на проблему, которая должна быть решена.

«Подобно тому, как орёл был убит стрелой, оперённой его собственным пером, так и рука мира ранена её собственным мастерством», – написала Хелен Келлер. Каким-то непостижимым образом технология позволяет нам изолировать феномен удовольствия от его «естественного» источника и заменить на то, что, в конечном счёте, может оказаться вредным.

Вкус иллюстрирует разницу между «естественным» и «искусственным» удовольствием. Вкусовые сосочки различают только четыре вкуса: солёный, горький, сладкий и кислый, и всё это действует подобно измерительному прибору, позволяющему определить, какая пища нам подходит. Замечательно, что организм может подстроить уровень получаемого удовольствия как побуждение к удовлетворению какой-то особой потребности. Однажды в Индии я почувствовал острую нехватку соли после того, как целый день потел в операционной, в которой отсутствовала система охлаждения. Я ощущал болезненные спазмы в кишечнике. Догадываясь о причине, я заставил себя выпить стакан воды, в которую добавил две чайных ложки соли. К моему изумлению напиток оказался вкусным, как нектар. Моя острая физиологическая потребность изменила моё восприятие, так что питьё рассола доставило мне большое удовольствие.

В нормальном состоянии организм знает свои потребности и классифицирует свою реакцию на них. (По этой причине животные проходят многие километры в поисках соли.) Однако поскольку люди научились выделять из пищи компоненты, доставляющие удовольствие, это привело к возможности нарушения природного физиологического баланса. Сейчас, когда мы можем эффективно добывать, хранить и продавать соль, западное общество склонно потреблять её слишком много. Некоторым людям следует перейти на низкосолевую диету, чтобы компенсировать вредное воздействие соли.

Тот же принцип приложим к сладкому, постоянно доставляющему удовольствие вкусу. Мы едим яблоки, виноград и апельсины, чтобы доставить удовольствие вкусовым сосочкам, и одновременно получаем витамины и питательные вещества. Рафинированный сахар как таковой не существует в природе, и способы его производства и концентрирования изобретены сравнительно недавно. В действительности промышленность не производила его в массовых количествах до девятнадцатого века, начиная с которого потребление сахара, увеличивавшееся экспоненциально – почти на 500% с 1860 г. по 1890 г.– стало открытием ящика Пандоры медицинских проблем.

Диабет, ожирение и многие другие проблемы со здоровьем стали следствием излишнего потребления сахара, следствием нашей современной способности воспроизводить доставляющий удовольствие вкус для целей, не связанных с питанием, как таковым. Современные компании используют сахар в качестве усилителя вкуса для увеличения продаж сухих смесей для завтрака, кетчупа и консервированных овощей. Безалкогольные напитки стали общепринятыми: средний американец выпивает более 500 банок в год. Назойливая торговля способствует распространению пристрастия к сахару в менее развитых странах, раньше получающих сахар из полезных фруктов или из сахарного тростника (состоящего из волокон и заставляющего усиленно жевать того, кто хочет извлечь сладость).

Оглядываясь вокруг, я вижу много одних и тех же примеров: общество преуспевает в способности выделить и видоизменить удовольствие, значительно, по сравнению с естественным, сокращая путь к нему. Едва ли я должен упоминать о сексуальном удовольствии, которое эксплуатируют производители пива, мотоциклов и табака. Я не вижу никакой даже отдалённой связи между сексом и пристрастием к табаку, и, тем не менее, реклама старается меня убедить, что курение волшебным образом увеличивает моё влечение к сексу. Настоящим же результатом курения является вред, наносимый им сердцу и лёгким, а настоящим итогом потребления пива – так называемое пивное брюхо. Истинным результатом потребления глазированных сухих завтраков является разрушение зубов. Зачем мы продолжаем себя обманывать?

Мы, современные люди, можем даже копировать ощущение приключения – потные ладони, бешено бьющееся сердце, напряжённые мускулы и высокий уровень адреналина у людей, сгорбившихся на обитых бархатом креслах кинотеатра. И, тем не менее, эрзац-приключения абсолютно не удовлетворяют. Я могу получить нечто похожее, но не то настоящее ощущение, которое получил бы при подъёме в гору или при сплаве по горной реке. Я переживаю чужие приключения, а не свои. Поскольку создана искусственная окружающая среда, стало легко, особенно молодым людям путать настоящее и искусственное удовольствие, жизнь с видиоигрой. Они сталкиваются с искушением переживать заменители самой жизни, сидя перед мерцающим экраном телевизора, возбуждая чувства только через глаза и уши. Они больше не смотрят на удовольствие как на что-то, к чему стоит стремиться и достигать в результате активных усилий.

Не случайно что, наибольшее пристрастие к наркотикам охватило развитые страны, где ожидания высоки, а реальность часто входит в конфликт с сияющими образами, распространяемыми средствами массовой информации. Пристрастие к наркотикам демонстрирует логическое завершение сбитого с толку чувства удовольствия, поскольку запрещённые наркотики обеспечивают непосредственный доступ к центру удовольствия в мозге. Не удивительно, что кратковременное удовольствие, возникающее после такого прямого доступа, приводит к длительному страданию. Писатель Дэн Вейкфилд выразил это следующим образом: «Я использовал наркотики по той же причине, по которой, я думаю, использует их большинство людей; не для «кайфа» или очарования, но для избавления от боли, боли, расположенной глубоко внутри или от психической опустошённости… Ирония состоит в том, что то самое вещество, наркотик или алкоголь, используемое для того, чтобы заглушить боль таким химическим искусственным путём, на самом деле усиливает эту саму опустошённость, которую человек стремится заполнить, так что требуется всё больше и больше алкоголя и наркотиков для заполнения дыры, неуклонно увеличивающейся при усиленных попытках её устранить».

Недавно учёные идентифицировали в мозге «центр удовольствия», который можно стимулировать непосредственно. Исследователи вживляли электроды в гипоталамус крыс, впоследствии помещаемых в клетку с тремя рычагами. Нажав на первый, крыса получала кусочек пищи, второй обеспечивал питьё, а третий активизировал электроды, дающие крысе немедленное, но короткое чувство удовольствия. Лабораторные крысы быстро освоили все три рычага и в этом эксперименте день за днём нажимали только на  рычаг удовольствия, пока не погибали от истощения. Зачем реагировать на голод и жажду, когда можно наслаждаться связанным с удовлетворением голода и жажды удовольствием в более удобной форме?

Я бы хотел каждого потенциального наркомана обязать посмотреть фильм об этих крысах, нажимающих на рычажки, и благословляющих путь к своей смерти. Они демонстрируют соблазнительный обман искусственного поиска удовольствий.

 Прислушаемся к удовольствию

Как и в случае боли, я получаю информацию об удовольствии от самого тела. Все виды деятельности, важные для выживания организма и его здоровья, приносят физическое удовольствие, когда мы правильно их выполняем. Половой акт, обеспечивающий выживание вида, доставляет удовольствие. Еда не является некой рутиной, но доставляет удовольствие. Даже технические задачи организма, связаные с органами выделения, приносят удовольствие. Я воздержусь от описания чудесных механизмов, вовлечённых в процесс здорового движения кишечника, а также сложностей запора, который часто возникает вследствие игнорирования информации, поступающей от кишечника, однако самое изумительное заключается в том, что тело щедро вознаграждает нас даже за эти приземлённые функции. Каждый, кто вовремя успевал дотянуть по шоссе до места стоянки или мчался в перерыве концерта или футбольного матча в туалет, знает, о чём я говорю.

Возможно, поскольку я был вынужден исправлять так много физических нарушений, вызванных излишествами, я смотрю на удовольствие с точки зрения конечного результата. Я признаю, что обжорство может доставлять кратковременное удовольствие, несмотря на то, что оно сеет семена будущих болезней и боли. Тяжёлая работа и физические упражнения, которые в краткосрочном плане могут восприниматься как боль, парадоксальным образом ведут к удовольствию в долгосрочной перспективе. Хорошо помню период времени, когда я был в великолепной физической форме. За несколько лет до того, как поступить на медицинский факультет, я работал на строительстве. Через шесть месяцев физической работы я спустил все излишки веса и нарастил мускулы на ногах и в верхней части тела. В выходные я совершал длительные прогулки по лугам и лесам, не уставая и не останавливаясь для отдыха. Во время этих прогулок, а иногда и до восхода солнца, спеша сесть в автобус, я внезапно ощущал внутреннее удовольствие от работающего в соответствии с первоначальным замыслом организма. В еврейском языке есть чудесное слово шалом, выражающее всеобъемлющее ощущение мира и благополучия, положительное состояние целостности и здоровья. Я ощущал шалом, как если бы все клетки моего тела в унисон провозглашали: «Всё хорошо».

Оглядываясь назад, я представляю, что должны чувствовать спортсмены-олимпийцы. Я консультировал некоторых из них по медицинским вопросам. Большое удовольствие осматривать организм, находящийся на пике формы. Олимпийцы работают так же много, как и другие люди, тренируясь ежедневно от шести до восьми часов, чтобы улучшить, скажем, на одну десятую секунды время прохождения дистанции. Они знакомы с болью, являющейся их ежедневным партнёром. И всё-таки каким-то образом сам процесс физической борьбы и психологической дисциплины поднимает их на уровень такого удовлетворения, который большинство из нас не сможет никогда ощутить. Не раз я слышал интервью победителей в беге на марафонскую дистанцию, в котором они говорили: «Да, я горжусь, что выиграл золотую медаль, но, честно говоря, всё это не стоило того времени и тех усилий, которые я затратил на тренировки».

Удовольствие и боль, сиамские близнецы Леонардо да Винчи, сосуществуют. Музыканты, танцовщики балета, спортсмены, и солдаты достигают вершины самореализации только благодаря режиму тренировок и борьбы. Здесь нет коротких путей. Когда наркоманы проходят реабилитацию, их иногда отправляют в удалённый лагерь вроде Оутворд Баунд или на временную работу на ферме. Наркотики представляют собой способ ухода от реальной жизни туда, где нет проблем. В новом суровом окружении соединяются работа до пота, усталость и хороший ночной сон, чувство голода и простая пища, чтобы открыть новый, предопределённый путь к счастью.

Я часто ел в прекрасных ресторанах. Однако если вы попросите меня назвать лучшее блюдо, я без колебаний назову обед из радужной форели, зажаренной в Индии на костре, разложенном на берегу горной реки. Семья Брэндов проводила отпуск со своими друзьями Вэббами. Всего нас было 12 человек. Был жаркий день, и мы с Джоном Вэббом всё утро и вторую половину дня тщетно пытались что-нибудь поймать, поднимаясь на полтора километра вверх по реке и спускаясь на такое же расстояние вниз, чтобы проверить все заводи. Хотя река была полна форели – мы ясно её видели – в спокойной гладкой воде рыба тоже нас видела, не смотря на то, насколько хорошо мы прятались или пытались замаскироваться. Ближе к вечеру у меня от постоянного забрасывания удочки уже болели руки. К тому же я ушибся, упав на камни, карабкаясь от одной заводи к другой. Моё лицо обгорело на солнце. Наши дети быстро перестали верить в то, что мы сможем обеспечить их пищей; младшие были готовы зареветь.

Затем туча закрыла солнце, и от ветра по воде пошла рябь. Рыба начала клевать одна за другой, и мы вытаскивали её из воды и бросали на берег. Поймав около дюжины, мы разложили свежую форель на проволочную сетку над тлеющими углями давно разложенного костра. Эта еда была истинным наслаждением. Она состояла из запеченной целиком форели, положенной на хлеб; её собственный жир был вместо масла, и, тем не менее, я действительно не могу вспомнить что-нибудь вкуснее этого. С тех пор я много раз заказывал форель, но никто не смог воспроизвести тот рецепт. Очевидно чувство голода, синяки, солнечные ожоги и укусы комаров, недавние неудачи и вовремя подоспевший успех были очень важными составляющими моего удовольствия.

Истинность того, что я понял во время ловли форели в горах Индии, подтверждалось всю мою жизнь. Почти все мои воспоминания о самых счастливых моментах включают некоторый элемент боли или борьбы: массаж после долгого дня в саду, расчёсывание места укуса насекомого, огонь в камине после длительной прогулки в снежную пургу. Многие из них включают элемент страха или риска, как, например, первый спуск на лыжах с горы – я занялся этим видом спорта в 60 лет – когда я понял, что по ошибке лечу вниз по трассе для опытных лыжников. Ветер бил в лицо, мышцы были напряжены, сердце сильно билось, но внизу, на какое-то мгновение я почувствовал себя чемпионом.

Боль и удовольствие приходят к нам не как противоположности, а как удивительным образом соединённые близнецы. Я люблю горячую ванну в конце напряжённого дня, особенно если у меня болит спина. Вода должна быть по-настоящему горячей. Я балансирую на краю ванны, повиснув над водой и осторожно, начиная с зада, опускаюсь вниз. Когда температура соответствует требуемой, я могу погрузиться за раз на 2-3 сантиметра. Первое ощущение соприкосновения кожи с водой мои нервные окончания воспринимают как боль. Постепенно они принимают окружающие условия как безопасные, и, наконец, сообщают о приятном покалывании. Иногда я не уверен, что в действительности я ощущаю, удовольствие или боль. Один градус больше определённо доставил бы боль; один градус меньше уменьшил бы удовольствие.

Однажды я читал заключение философа Лина Ютанга о древнекитайской формуле счастья. Просматривая его список из тридцати высших жизненных удовольствий, я был поражён, найдя в нём боль и восторг в неизбежной связи. «Страдать от обезвоживания и томиться от жажды в жаркой и пыльной местности и ощутить крупные капли дождя на своей обнажённой коже – это ли не счастье! Ощущать зуд в интимной части тела и, наконец, сбежать от своих друзей в укромное место, где можно почесаться – это ли не счастье!» Каждый без исключения момент наивысшего счастья содержит элемент боли.

Позднее в «Исповеди» Святого Августина я прочитал следующий отрывок.

Почему душа больше радуется возврату найденных любимых вещей, чем их постоянному обладанию? Это засвидетельствовано и в остальном, всюду найдутся свидетели, котоые воскликнут: «Да, это так». Победитель-полководец справляет триумф; он не победил бы, если бы не сражался, и чем опаснее была война, тем радостнее триумф. Буря кидает пловцов и грозит кораблекрушением; бледные все ждут смерти, но успокаиваются небо и море, и люди полны ликования, потому что полны были страха. Близкий человек болен, его пульс сулит беду; все, желающие его выздоровления, болеют душой; он поправляется, но ещё не может ходить так, как раньше, – и такая радость у всех, какой и не было, когда он разгуливал, здоровый и сильный!

«Повсюду великой радости предшествует великое страдание», – делает заключение Августин. Нам на сытом Западе следует помнить о такой точке зрения на удовольствие. Мы не должны позволить нашей ежедневной жизни стать настолько комфортной, чтобы не стремиться к росту, к поискам приключений, к риску. Когда вы пробегаете больше, чем прежде, когда взбираетесь на более высокую гору, чем другие, когда вы идёте в сауну, а после неё катаетесь по снегу, возрастает умение владеть собой. Приключения сами по себе вносят оживление; в то время как проблемы, риск и боль объединяются для поддержки уверенности, которая во времена кризисов может сослужить хорошую службу.

Одним словом, если я провожу жизнь в поисках удовольствия через наркотики, комфорт и роскошь, оно, скорее всего, ускользнёт от меня. Длительное удовольствие чаще всего приходит как неожиданная награда за то, во что я себя вкладываю. Скорее всего, такое вложение будет включать в себя и боль – трудно представить удовольствие без неё.

 Преобразованные болью

Возвращаясь в Индию по медицинским делам, я люблю заглянуть к некоторым из своих бывших пациентов, особенно к Намо, Садану, Палани и некоторым другим из когда-то впервые основанного Центра Новой Жизни. Теперь они стали мужчинами средних лет с седыми поредевшими волосами и морщинами вокруг глаз. Увидев меня, они разуваются, и гордо показывают ноги, которые все эти годы старались уберечь от язв. (Садан особенно горд своими новыми ботинками с липучками вместо шнурков, что делает их более удобными для его повреждённых рук.) Я проверяю их ноги и руки, хвалю за проявление бдительности, а потом мы сидим за чашкой чая.

Мы вспоминаем старые времена и говорим о жизни. Садан ведёт документацию миссии для прокажённых, которая наблюдает за деятельностью пятидесяти трёх передвижных больниц. Намо стал физиотерапевтом и известен по всей стране. Палани возглавляет обучение в физиотерапевтическом отделении веллорской больницы. Я слушаю их рассказы о работе и о семьях, и мне на память приходят испуганные, покрытые шрамами мальчики, первыми согласившиеся на экспериментальные операции.

Никогда в жизни я не зарабатывал на хирургии много денег, однако благодаря таким пациентам чувствовал себя богатым. Они принесли мне больше радости, чем доставило бы мне богатство. И они дали мне надежду на то, что я могу помочь другим страдающим людям. В Намо, Садане и Палани я вижу бесспорное доказательство того, что боль даже от такой как проказа, жестоко клеймящей болезни, уничтожать нельзя. «То, что не разрушает меня, делает меня сильнее», – обычно говорил д-р Мартин Лютер Кинг, и я видел, как эта истина оживает в моих бывших пациентах.

Однажды Садан фактически сказал мне: «Д-р Брэнд, я счастлив, что болел проказой». Я с недоверием посмотрел на него, но он объяснил: «Без проказы я бы всю свою энергию потратил на то, чтобы достичь положения в обществе. Благодаря болезни я научился заботиться о простых людях». Когда я услышал эти слова, мне на ум пришло утверждение Хеллен Келлер: «Я рада, что я – инвалид, потому что благодаря этому, я приобрела свой мир, себя и своего Бога». Хотя я, конечно, никогда и никому бы не пожелал проказы или увечья Хеллен Келлер, меня утешает тот факт, что каким-то образом в таинственных ресурсах человеческого духа даже боль может служить высшей цели.

И ещё одна последняя иллюстрация действующих совместно боли и удовольствия, которую я не могу упустить. В отличие от моих прокажённых пациентов, не выбиравших поле битвы, на котором им предстояло сразиться, некоторые люди добровольно идут на страдание, как на дело служения. Они тоже находят, что боль может служить высшей цели. В своё время я встречал «живых святых», мужчин и женщин, совершающих великую личную жертву, посвящающих себя заботе о других. Альберт Швейцер, Мать Тереза, последователи Ганди. Однако когда я наблюдал этих редких людей за работой, любая мысль о личной жертве исчезала. Я обнаруживал, что не жалею их, а завидую им. Отдавая жизнь, они обрели её, достигнув уровня удовлетворения и мира, практически неведомого остальному миру.

М. Скотт Пек пишет: «Если просто искать счастье, то, скорее всего, его не найдёшь. Стремитесь творить и любить, не думая о своём счастье, и вы, скорее всего, большую часть времени будете счастливы. Поиск радости в ней самой не принесёт вам её. Трудитесь над созданием общности, и вы получите её, хотя и совершенно не в соответствии с вашими планами. Радость является неуловимым, но в то же время абсолютно предсказуемым побочным эффектом настоящей общности».

Я имею честь состоять во Всемирном обществе работников лепрозориев. И так же как большую часть того, что я знаю о боли, я узнал от прокажённых пациентов, так и большую часть того, что я знаю о радости, я узнал от прекрасных людей, посвятивших себя заботе о них. Некоторых из них я уже упоминал – Боб Кочрейн, Руфь Томас, Эрнест Фритши – и когда я думаю о радости, самопроизвольно возникающей в результате служения, то вспоминаю и об остальных. Я упоминаю их здесь в конце книги, отдавая им должное, главным образом не за их свершения, но за то, что они научили меня наивысшему счастью – Жизни с большой буквы.

Я думаю о д-ре Руфи Пфау, немецком враче и монахине, работающей сейчас  в Пакистане в современной больнице. Когда в 1950-х годах я впервые встретился с ней, она учредила своё рабочее место на огромной свалке мусора на берегу моря. Вокруг были тучи мух, и прежде чем я добрался до места, в нос мне бросилось зловоние – запах, который может привести вас в ужас. Д-р Пфау работала в этом месте, потому что именно здесь находились более сотни прокажённых пациентов, переселившихся сюда после того, как их изгнали из Карачи. Подойдя ближе, я смог различить человеческие фигуры, ползающие по горам мусора в поисках чего-либо ценного. Единственный, еле капающий кран в центре свалки был для них источником воды. Поблизости я нашёл аккуратный деревянный медпункт, в котором было рабочее место д-ра Пфау. С тевтонской деловитостью среди этого запустения она создала оазис порядка. Она показала мне скрупулёзно ведущиеся записи на каждого пациента. Резкий контраст между жутким окружением снаружи и явной любовью и заботой внутри её крошечного медпункта глубоко запечатлелся в моём сознании. Д-р Пфау занималась преобразованием боли.

Я думаю об аббате Пьере, сыне богатого торговца шёлком из Леона, расположенного во Франции. До Второй мировой войны Пьер был выдающимся политиком. После войны, расстроенный бедностью окружающих его людей, он оставил свой пост и стал католическим монахом, помогая тысячам бездомных нищих во Франции. Он организовал их в команды по очистки города от тряпья, бутылок и металлолома. Из бракованного кирпича они построили склад и начали дело по сортировке и возвращению в оборот огромных гор отходов, собираемых ими. Аббат Пьер добился от французского правительства бесплатной земли и некоторого строительного оборудования (бетономешалок, лопат, тачек), которые его рабочие потом использовали для строительства своих собственных жилищ. В пригородах почти каждого крупного города Франции появились эти «городки аббата Пьера». Вскоре количество бездомных нищих во Франции сильно уменьшилось, и это объясняет, почему, в конце концов, я познакомился с аббатом Пьером. Он остановился в окрестностях Веллора в рамках поездки по миру, поскольку его организация «Последователи Еммауса», столкнулась с кризисом. Он объяснил мне: «Я верю, что каждый человек хочет быть нужным. Мои нищие должны найти кого-то, кому хуже, чем им, кому они могли бы служить. Иначе мы превратимся в богатую могущественную организацию, и духовное влияние будет потеряно!» В Веллоре он нашёл подходящую миссионерскую задачу для своих с недавних пор процветающих нищих. Он договорился, что его последователи возьмут под опеку прокажённых пациентов из Веллорской больницы. «Только в служении, – сказал аббат Пьер, – они смогут обрести истинное счастье».

Ещё я думаю о человеке, которого все мы называли «дядюшка Робби», новозеландце, однажды без предупреждения завернувшем в Веллор. Он был среднего роста, лет шестидесяти пяти. «Я немного умею шить обувь, – сказал он. – И хотел бы знать, не могу ли я помочь вашим прокажённым пациентам? Я сейчас на пенсии, деньги мне не нужны. Только скамья и немного инструментов». Факты из жизни дядюшки Робби проявлялись постепенно. Мы были удивлены, узнав, что он был хирургом-ортопедом, фактически главным ортопедом Новой Зеландии. Он перестал оперировать, когда у него начали дрожать пальцы. Эти подробности надо было выпытывать у дядюшки Робби; более охотно он говорил про обувь. Он научился работать с кожей, обрабатывать её и натягивать на колодку, заполняя потом все полости небольшими обрезками, склеенными вместе. Он мог часами заниматься одной парой ботинок, подгоняя их, пока на ногу пациента не переставало оказываться какое-либо давление. Дядюшка Робби (никто не называл его д-р Робертсон) жил один в комнате для гостей на территории лепрозория. Его жена умерла несколько лет назад. Он работал с нами три или четыре года, обучая группу индийских сапожников, пока однажды не уведомил нас: «Мне кажется, что здесь я закончил свою работу. Я знаю другой большой лепрозорий на севере Индии. И ещё один на побережье». Он уехал, и последующие несколько лет дядюшка Робби продолжал служить в главном лепрозории Индии. Наблюдая за его бережной работой с повреждёнными ногами прокажённых пациентов, я с трудом мог представить его в  роли известного, напряжённо работающего хирурга-ортопеда в Новой Зеландии. Он был совершенно непритязательным человеком, и почти все, кого он встречал, любили его. Никто не чувствовал жалости к дядюшке Робби. Возможно, он был самым довольным человеком из всех, кого я когда-либо знал. Он делал свою работу исключительно во славу Бога.

Я также вспоминаю сестру Лилу, которая, как и Робби, появилась в Веллоре неожиданно. Она носила простое сари странного вида, скорее похожее на монашеское облачение. Она действительно была католической монахиней, хотя и не состояла членом какого-либо ордена. «Я думаю, что знаю, как лечить язвы на ногах прокажённых пациентов», – сказала она суховато. Ей нужно было только немного войлока, клея и генцианового фиолетового (антисептик). Я обеспечил её этими материалами и назначил к ней некоторых пациентов. Наблюдение за её работой было подобно наблюдению за работой скульптора. Сначала она разрезала войлок на очень тонкие слои. После обработки язвы на ноге она намазывала вокруг неё слой клея, а потом скрупулёзно накладывала войлок различной толщины, в зависимости от очертания ноги. В сущности, она создавала стельку, которая двигалась с ногой, а не с ботинком. Сестра Лила определённо знала, как лечить язвы, и казалось была рада целый день заниматься только этим. Каким-то образом в этой маленькой, но важной задаче она научилась находить истинную радость служения. (Если вы не обрабатывали изъязвлённые ноги прокажённого пациента, то не можете себе представить, насколько замечательно это утверждение.) Она оставалась с нами несколько лет, а потом, как и дядюшка Робби, ощутила потребность переехать. Я потерял след сестры Лилы почти на десятилетие, пока не побывал в лепрозории в Израиле. Там я увидел пациента со стелькой, сформированной из тонких слоёв войлока. Действительно, сестра Лила останавливалась здесь. Мне сказали, что из Израиля она переехала в Иордан. Впоследствии несколько раз в различных частях света я встречал ту же самую «торговую марку» «войлочного» лечения, и понимал, что здесь побывала сестра Лила.

Я также вспоминаю Леонарда Чешире. В начальный период нашей работы с прокажёнными пациентами я расположился в глинобитном складском помещении, которое мы торжественно называли «Отделение исследования руки», когда туда заглянул человек по виду определённо англичанин. «Меня особенно интересуют калеки, – сказал он. – Я слышал, что вы работаете с прокажёнными пациентами. Вас не будет беспокоить, если я понаблюдаю?» Я пригласил его войти, и следующие три дня этот человек сидел в уголке, наблюдая за нами. В конце третьего дня он сказал мне: «Я заметил, что вы отказываете людям, слишком старым и слишком покалеченным, которым нельзя помочь вашими операциями. Я заинтересован именно в таких пациентах. Я хотел бы им помочь». И Леонард Чешире рассказал мне свою историю. Во время Второй мировой войны он служил капитаном авиационного подразделения, занимая почётное положение в Королевских военно-воздушных силах. Он принимал участие в боевых действиях как в Европе, так и в Азии, заслужив крест ордена Виктории и много других наград. В самом конце войны президент Гарри Трумэн попросил Уинстона Черчилля выбрать двух британских наблюдателей для сопровождения «Энолы Гей», чтобы продемонстрировать, что решение сбросить атомную бомбу было принято союзниками, а не было односторонним. В тот день 6 августа 1945 года Леонард Чешире смотрел из окна кабины пилота и видел, как испарился целый город со всеми его обитателями. Это событие совершенно изменило его. После войны он начал новую карьеру, посвящённую инвалидам, основав Приюты Чешире для больных. Сегодня организация Чешире управляет двумя сотнями домов для инвалидов в сорока семи странах (сам Чешире умер в начале 1993 года). Есть такой дом и в Веллоре, в Индии, в котором живут около тридцати прокажённых пациентов. С медицинской точки зрения им помочь нельзя. Но, как красноречиво продемонстрировал мне Леонард Чешире, они достойны сострадания и любви.

Я упомянул об этих пяти людях, потому что они оказали решающее воздействие на формирование моих представлений о том, как боль и удовольствие могут иногда действовать вместе. Внешне они могут показаться совершенными дилетантами: мусорная свалка, приют для бездомных, сапожная мастерская, клиника для ног и дом для инвалидов – неподходящие места для того, чтобы познать удовольствие. И, тем не менее, это люди, которых я, оглядываясь назад, вижу счастливыми в самом глубоком смысле этого слова. Они достигли шалома духа достаточно глубокого, чтобы преобразовать боль, как их собственную, так и боль других. «Счастливы те, кто несёт на себе свою долю мировой боли. В конце концов они познают больше счастья, чем те, кто избегает её», – сказал Иисус (перевод Дж.Б. Филлипса).

 Материнское наследство

То, чему я научился у д-ра Пфау, аббата Пьера и других, подкрепило один из ранних уроков, полученных мною в Индии в горах Колли Малайи от своих родителей. И главным образом мать оставила мне значительное наследство. Мне потребовались годы, чтобы оценить его полностью.

Я несколько раз упоминал о жизни своей матери в горах, называемых «Горами Смерти», в которых я родился. Со своими родителями я жил девять счастливых лет вплоть до отъезда в Англию для обучения в школе. Там я жил с двумя своими тётями в величественном доме в пригороде Лондона, в фамильном доме, в котором росла моя мать. Семья Харисов преуспевала, и дом содержал множество напоминаний, на что была похожа жизнь Эвелин, моей матери в домиссионерские дни. Дом был обставлен мебелью красного дерева, а комнаты наполнены бесценными фамильными вещами.

Мои тёти рассказывали мне, что мать одевалось с особым вкусом. Они показали мне её шёлковые и кружевные платья, шляпы с длинными перьями, всё ещё висящие в шкафу. Она училась в Лондонской консерватории искусств, и я видел её акварели и картины тех далёких лет, написанные маслом. Там также были и портреты моей матери. Мои тёти рассказывали мне, что студенты соперничали за право нарисовать прекрасную Эвелин. «Она больше похожа на актрису, чем на миссионерку», – заметил кто-то на прощальном вечере перед её отъездом в Индию.

Однако когда моя мать вернулась в Англию после смерти моего отца от малярийной гемоглобинурии, она была уже развалиной, раздавленной болью и горем. Возможно ли, чтобы эта согбенная нищенка была моей матерью? Вспоминаю я свои тогдашние мысли. Я был настолько шокирован произошедшими в ней изменениями, что дал глупую юношескую клятву: Если это делает любовь, то я никогда не буду так сильно любить другого человека.

Вопреки всем советам моя мать вернулась в Индию, и там её душа возродилась. Она посвятила свою жизнь людям гор, ухаживая за больными, обучая их ведению сельского хозяйства, читая лекции о гвинейских червях, воспитывая сирот, расчищая джунгли, выдёргивая зубы, основывая школы, копая колодцы и проповедуя Евангелие. Пока я оставался в фамильном доме её детства, она жила в переносном шалаше размером меньше квадратного метра, который можно было разобрать, перевезти и снова собрать. Она постоянно переезжала из деревни в деревню. В поездках по окрестностям она должна была спать в крошечной противомоскитной палатке, которая не защищала от всего остального (когда ночью начиналась гроза, она заворачивалась в дождевик и раскрывала над головой зонтик).

Матери было 67 лет, когда я вернулся в Индию в качестве хирурга. Мы жили на расстоянии полутораста километров друг от друга, однако, чтобы добраться до неё в горы требовались целые сутки. Её активная жизнь в горах наложила на неё свой отпечаток. Её кожа была обветренной, её не оставляла малярия, и она прихрамывала. Упав с лошади, она сломала руку и повредила несколько позвонков. Я надеялся, что она скоро уйдёт на пенсию. Однако я ошибся.

В возрасте семидесяти пяти лет, продолжая работать в горах Колли, мать упала и сломала бедро. Она целую ночь лежала на полу, испытывая боль, пока на следующее утро её не нашёл рабочий. Четыре человека снесли её на носилках на равнину вниз по горной тропе, затем поместили в джип и более ста пятидесяти километров везли по ухабистой дороге. Когда произошёл этот несчастный случай, меня в Индии не было, но как только я вернулся, то запланировал специальную поездку в Колли Малайи, чтобы убедить мать уйти на пенсию.

Я знал, что было причиной несчастного случая. В результате давления повреждённого позвонка на корни спинномозговых нервов, она частично потеряла контроль над подколенными мышцами. Хромая и приволакивая ноги, она, с кувшином молока и керосиновой лампой в руках, споткнулось о дверной проём. «Мать, тебе повезло, что тебя нашли на следующий день, – начал я свою заранее подготовленную речь. – Ты могла пролежать без помощи несколько дней. Не подумать ли тебе о пенсии?»

Она молчала, и я воспользовался возможностью привести дополнительные аргументы. «Твоё чувство равновесие оставляет желать лучшего, и ноги действуют неважно. Тебе не безопасно жить здесь одной, вдали от медицинской помощи. Подумай об этом. Только за последние несколько лет ты сломала позвонок и рёбра, получила сотрясение мозга и воспаление руки. Конечно, ты понимаешь, что даже лучшие люди иногда уходят на пенсию до того, как им исполнится восемьдесят лет. Почему бы тебе не переехать в Веллор, и не поселиться у нас? У нас много подходящей для тебя работы, и медицинская помощь будет гораздо ближе. Мы за тобой присмотрим, мама».

Мои аргументы были абсолютно неотразимы, во всяком случае для меня. Мать была непреклонна. «Пол, – сказала она наконец – Ты знаешь эти горы. Если я уеду, кто поможет этим людям? Кто обработает их раны, вырвет им зубы и расскажет им об Иисусе? Когда кто-нибудь придёт на моё место, тогда и только тогда я уйду на пенсию. В любом случае, зачем беречь это старое тело, если его нельзя будет использовать там, где это нужно Богу?» Это был её окончательный ответ.

Боль, как и жертва, часто сопровождала жизнь моей матери. Я говорю это по доброму и в любви, однако в старости у матери мало что осталось от физической красоты. Суровые условия в сочетании с травмами и борьбой с тифом, дизентерией, малярией превратили её в сухонькую сгорбленную старушку. Годы пребывания на ветру и на солнце сделали кожу её лица такой грубой и избороздили её морщинами настолько глубокими, каких я ни у кого не встречал. Эвелин Харрис в модной одежде с классическим профилем была лишь смутным воспоминанием прошлого. Мать знала это так же хорошо, как и любой другой – ибо последние двадцать лет своей жизни она не держала у себя зеркала.

И, тем не менее, со всей объективностью, на которую только способен сын, я могу честно сказать, что Эвелин Харрис Брэнд до самого конца оставалась прекрасной женщиной. Одно из моих самых отчётливых воспоминаний о ней рисует её в горной деревушке на закате солнца. Возможно, в последний раз я видел мать в её обычной обстановке. Когда она приблизилась к деревне, жители выбежали к ней, чтобы забрать у неё костыли и донести её саму до почётного места. В моей памяти она сидит на невысокой каменной стене, окружающей деревню, и со всех сторон её обступили люди. Они уже выслушали её похвалу за сохранение родника и за орхидеи, цветущие на окраине деревни. Теперь они слушают, как она говорит о том, что Бог любит их. Они одобрительно кивают головами, и из толпы звучат глубокие проникновенные вопросы. Слезящиеся глаза матери сияют, и стоя рядом с ней, я вижу то, что должна видеть она своим слабым зрением: внимательные лица, обращённые с доверием и любовью к той, кого они полюбили.

Тогда я понял, что эти крестьяне никому на земле не были настолько преданы и никого так сильно не любили, как её. Они смотрели на худое морщинистое лицо, однако каким-то образом сквозь её сморщенное тело засиял дух. Для них и для меня она была прекрасна. Бабушка Брэнд не нуждалась в зеркале из стекла и полированного хрома; она могла видеть своё собственное отражение в сияющих вокруг неё лицах.

Через несколько лет в возрасте 95 лет моя мать умерла. Следуя её инструкциям, сельские жители похоронили её в простой хлопчатобумажной простыне, чтобы её тело могло вернуться в землю и стать почвой для новой жизни. Её дух живёт также в церкви, в клинике, в нескольких школах и в лицах тысяч деревенских жителей на пяти горных хребтах южной Индии.

Мой коллега однажды заметил, что бабушка Брэнд была более живой, чем кто-либо из встреченных им людей. Отдавая жизнь, она приобрела её. Она была хорошо знакома с болью. Однако боль не нужно уничтожать. Её можно преобразовать – урок, который моя мать преподала мне, и о котором я никогда не забывал.

 Следующая глава

Оглавление

  1. Недавно среди американцев был проведён опрос: думают ли они, что достигли «американской мечты». Девяносто пять процентов тех, чей годовой доход был ниже пятнадцати тысяч долларов, ответили отрицательно, но и из тех, чей доход превышал пятьдесят тысяч долларов, 94 процента тоже ответили отрицательно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.