Глава 4. Убежище боли

Здравый смысл, хотя и чрезвычайно  полезный в повседневной жизни, легко вводится в заблуждение даже такими простыми вопросами как: «Где находится радуга? Когда вы слушаете голос, записанный на  граммофонной пластинке, вы слышите человека, который говорит, или воспроизведение его голоса? Когда  вы чувствуете боль в ампутированной ноге, где эта боль?» Если вы скажете, что она в вашей голове, не была ли она в вашей голове и тогда, когда нога ещё не была ампутирована? Если вы ответите утвердительно, тогда на каком основании вы думаете, что у вас есть нога?

Бертран Рассел

            Мой интерес к боли в действительности проявился за несколько лет до принятия мною решения стать хирургом во время занятий медициной на различных курсах. В начале второго года моего обучения в сентябре 1939, когда нацисты вошли в Польшу, Англия в ответ на это объявила Германии войну. Тогда власти решили, что Лондон, являющийся наилучшей мишенью для немецких бомб, отнюдь не лучшее место для обучения молодёжи медицине. Поэтому большую часть нашей группы переправили морем в Кардифф, расположенный в Уэльсе, и именно в этом сонном прибрежном городе я впервые углубился в тайны боли и ощущений.

            Я даже не знаю имени больше всего запомнившегося мне в Кардиффе знакомого, валлийца средних лет с копной тёмных волос и густыми бровями. Я никогда не видел остальную часть его тела, поскольку она была отделена от головы. Для своей обязательной практики анатомирования я предложил амбициозный проект: выявить 12 черепных нервов головы и проследить их связь с мозгом.

            Обычно трупы поступали к нам с пустыми черепами, поскольку мозги доставались студентам-нейрохирургам. «Не беспокойтесь, – ободрил меня мой добрый старый консультант профессор Вест. – Думаю, что смогу выделить вам голову». Так появилась голова валлийца; его мозг был на месте.

            В учебном расписании на анатомирование отводилось три утра в неделю, однако я приходил в лабораторию каждую свободную минуту и часто засиживался до позднего вечера. Запах формальдегида никогда не оставлял меня. Он пропитал мою кожу и стал приправой к моей пище, зубной пасте и даже к воде. Всё происходившее тогда с точки зрения сегодняшнего дня выглядело мрачновато. Медицинский колледж Кардиффа располагался в каменном здании времён эпохи короля Эдуарда и был полон фронтонов, парапетов и угловых коридоров. Всё это прекрасно подходило для средневековых «готических историй ужасов». В полном одиночестве я, сгорбившись, сидел над головой трупа в большой, занавешенной тёмными шторами комнате у лабораторного светильника, накрытого колпаком. Леонардо Да Винчи писал о своей «боязни остаться на ночь в компании этих четвертованных [препарированных] ужасного вида трупов с содранной кожей». Однако даже Да Винчи по приказу из Рима отводил свой испытующий взгляд от человеческого мозга.

 Путешествие вовнутрь

            Для хирурга ничто не может сравниться с ощущениями, которые он испытывает при надрезе живой кожи. Из-под лезвия вашего скальпеля вдруг появляются влажные, многоцветные нижние слои. Ткань говорит с вами через нож, информируя вас о вашем точном местоположении через лёгкое давление, ощущаемое чувствительными кончиками ваших пальцев.

            Напротив, кожа, пропитанная формалиновым раствором, нема. Вы делаете надрез, и не открывается ничего. Каждый слой имеет ту же консистенцию сыра, не дающую вам ни малейшего понятия, насколько глубоко погрузился ваш нож. По этой причине студенты-медики во время препарирования склонны путаться, и им хотелось бы знать, не свидетельствует ли подобная неловкость об их профессиональной непригодности. К счастью, трупы не возбуждают уголовных дел, а студенты со временем узнают, что живое тело, хотя и менее склонно прощать ошибки, в то же время в гораздо в меньшей степени им потворствует.

            До занятия препарированием в Кардиффе я ни разу не оперировал пациентов, однако благодаря своим навыкам в плотницком деле, уверенно обращался с инструментами при работе с различными материалами. (Меня пугает мысль, что некоторые хирурги впервые держат в руках пилу, начиная пилить человеческую кость, и впервые поворачивают отвёртку, прикручивая к кости стальную пластину!) Начиная свою работу с точки, расположенной между бровями, я сделал разрез посредине вдоль линии носа через губы, подбородок до самой шеи. Затем я продолжил надрез в противоположном направлении, разрезав скальп. В поисках тонких белых нервов я снял кожу с одной стороны лица, удалил жир, соединительную ткань и даже гладкие лицевые мышцы скулы.

            Из множества нервов в человеческом теле только 12 черепных минуют спинной мозг, осуществляя непосредственную связь с головным мозгом. Щелчок пальцев у меня перед глазами, и я моргаю. При жевании резинки во время разговора язык тяжело перемещается из стороны в сторону между жующих коренных зубов, направляя жвачку и смачивая её слюной, одновременно двигаясь от зубов к нёбу, к губам и снова к зубам, чтобы сформировать звуки. Эти быстрые движения, управляемые приходящим сигналом, возможны благодаря прямой и короткой связи черепных нервов с головным мозгом.

            Первый черепной нерв, обонятельный, проследить легко. Удаляя по кусочку кость с верхней стороны носовой впадины, расположенной рядом с бровями, я обнаружил решётчатую пластину, фрагмент кости размером с однопенсовую монету, а также губчатую ткань, являющуюся основанием для миллионов крошечных волосков. Встречая первыми новый запах, эти реснички подобно колосьям риса колеблются на ветру, улавливая пахучие молекулы в слой слизи, чтобы обонятельные колбочки смогли приступить к анализу. Они выглядят очень хрупкими, и я знал, что сильный удар по голове может повредить эти рецепторы, лишив жертву способности ощущать запахи. Поскольку анатомически две обонятельные колбочки являются выступающей частью самого головного мозга, у меня не было необходимости дальше следить за обонятельным нервом. Верхняя часть носа является подножием мозга.

            Проследив путь обонятельного нерва к головному мозгу, я всё своё внимание сосредоточил на нескольких дюймах четырёх черепных нервов, отвечающих за зрение. Три из них отвечают за движение глазного яблока (самый большой, оптический нерв, передаёт переведённое в цифровую форму изображение от сетчатки к мозгу). Управляемые шестью крошечными мышцами, они представляют собой совершенную систему слежения, позволяющую нам наблюдать, скажем, за щеглом и любоваться его причудливым ныряющим полётом. Те же самые нервы управляют как быстрыми, так и плавными движениями, необходимыми в процессе чтения.

            Saccade – так анатомы назвали тончайшее движение глазного яблока, используя для этого французское слово, означающее движение всадника, резко натягивающего поводья. Это подходящая метафора: если шесть, расположенных друг против друга, мышц не оставались бы в натянутом состоянии, подобно поводьям горячей лошади, то наши глаза болтались бы произвольно из стороны в сторону. Переполняемый чувством восхищения, я проследил путь нервов к этим шести мышцам. По сравнению со всеми другими мышцами они несут максимальную нагрузку, совершая в день около 100 000 движений (для мышц ноги это эквивалентно 80-ти километровому переходу). Они активны даже во время сна: мозг прекращает прочую двигательную активность, однако по каким-то причинам мирится с продолжающимся быстрым движением глаз (быстрый сон).

            Не буду задерживаться на подробном описании других черепных нервов, которые позволяли валлийцу чувствовать вкус, слышать, глотать, говорить, поворачивать голову и шею, а также ощущать губы, волосистую поверхность головы, зубы. По мере приближения процесса препарирования к концу, я всё более и более увлекался этой работой, пропуская уроки и проводя каждую свободную минуту с мёртвой головой. Бомбардировки (немецкие самолёты вскоре сделали своей мишенью и Кардифф) и война снаружи казались чем-то далёким, в то время как я постепенно продвигался вглубь, в сам мозг, стремясь проникнуть во вместилище абсолютной тайны.

            Работая с костями черепа, я использовал деревянный молоток и долото, как в дни своих занятий резьбой по камню. Однако удаляя тонкие слои жира и фиброзную ткань, я сдерживал дыхание и старался, чтобы скальпель всегда был обращён к нерву тупым краем. Помню, как однажды мой нож слегка соскользнул, когда я пытался проследить направление нерва, отвечающего за вкусовые ощущения вдоль его кратчайшего пути через ушной канал. Ой! Это была одна из ошибок, наводящих ужас на хирургов: если бы я оперировал пациента, то своими действиями положил бы конец его ощущениям удовольствия от еды и питья. С помощью клея я ловко соединил концы нерва, шепча молитву благодарности за то, что работаю с трупом, а не с живым человеком.

            Через месяц изнурительного препарирования я добавил к голове трупа несколько косметических деталей. Я покрасил черепные нервы жёлтой краской цвета свежего сливочного масла, так что они стали выделяться на фоне кости и белых тканей. Пурпуровый цвет вен прекрасно дополнял картину, а бледные артерии я сделал поярче. Я был горд конечным результатом: 12 жёлтых линий оставляли свой извилистый след на поверхности кости и на мышечной ткани по пути к морщинистому мозгу, из которого они величественно появлялись.

            Профессор Вест, сияя одобрительной улыбкой, представил мой труд на всеобщее обозрение, и в течение нескольких дней я по-детски предавался мечтам о карьере нейрохирурга. Так уж случилось, что я не стал нейрохирургом, однако несколько недель, проведённых за препарированием головы трупа, помогли формированию во мне понимания поразительного союза мозга и тела человека.

 Ящик из слоновой кости

            Кроме того практика препарирования научила меня ценить великолепную изолированность человеческого мозга. Для того чтобы удалить толстую крышку черепа я должен был через определённые интервалы просверлить ряд отверстий, потом воспользоваться пилой, чтобы в итоге приподнять квадратную пластину, похожую на крышку капкана. В тот день в воздухе лаборатории стояло облако тонкой костяной пыли, а я уходил усталый, исполненный удивления и восхищения способом, посредством которого тело защищает самую важную свою часть.

            Ирония состоит в том, что орган, которому тело доверяет интерпретировать окружающий мир, пребывает в состоянии полного уединения; он отгорожен от этого самого мира. Орган, который наделяет нас сознанием, расположен за пределами нашей осознанной осведомлённости: в отличие от желудка он не производит шума, в отличие от сердца не чувствует тяжести своего труда, в отличие от кожи его нельзя ущипнуть. Череп, такой толстый, что я должен был налегать на пилу всем своим весом, защищает мозг от любого прямого столкновения с реальностью. Укрытый в непроницаемом черепе, мозг никогда и ничего не «видит». Его температура меняется лишь в пределах нескольких градусов, и любая лихорадка может погубить его. Он ничего не слышит. Он не чувствует боли: нейрохирург, проникший за пределы черепа, в процессе дальнейшего исследования при желании может не пользоваться анестезией. Все образы, звуки, запахи и другие ощущения жизни приходят в мозг опосредовано: они регистрируются чувствительными окончаниями, передаются по нервным волокнам на привычном языке нервной передачи. Для изолированного мозга не имеет значения, откуда приходит информация. Бабочки и мухи, у которых органы вкуса расположены в ножках, могут снять пробу пролитой капли сладкого напитка, просто наступив в неё. Кошки исследуют окружающий мир с помощью усов.

            В тот год, когда я находился в Кардиффе, лаборатории в Плимуте в Англии и Вудсхоле, штат Массачусетс, впервые записали реальные электрические сигналы, исходящие от нервной системы. Посредством введения электродов в необычайно крупные аксоны кальмара учёные смогли подслушать отдельные нервные клетки. Они услышали серии щелчков и пауз, весьма похожих на язык азбуки Морзе. Весь животный мир использует одну и ту же простую модель передачи информации мозгу: включено-выключено. Нейрон человеческого уха, например, регистрирует вибрацию определённой частоты и посылает сигнал, затем прерывается на тысячную долю секунды, и если раздражитель продолжает действовать, посылает ещё один сигнал. Сам мозг никогда не чувствует вибрацию; он просто получает сообщение в форме, не отличающейся от цифрового кода современных компакт-дисков.

            Трансмиссия нервов основана на изысканной комбинации химии и электричества. Вдоль «провода» или аксона возбуждённого нерва туда и обратно сквозь проницаемую мембрану снуют ионы натрия и калия, меняя электрический заряд с положительного на отрицательный, в то время как заряд движется по направлению к аксону в виде волны. Все зарегистрированные ощущения – запах чеснока, вид Большого каньона, боль от сердечного приступа, звук оркестра – сводятся к этому процессу обмена нервных клеток заряженными ионами. 1 Задача мозга заключается в интерпретации всех этих электрических кодов и в представлении их сознанию в виде зрительного образа, звука, запаха или приступа боли, в зависимости от их природы и происхождения.

            В болевой сети на клеточном уровне непрерывно курсирует информация, большая часть которой никогда не достигает уровня осознанной боли, потому что наши тела действуют в соответствии с поступающей информацией. Сенсоры в моём мочевом пузыре постоянно сообщают о растяжении, а датчики, расположенные на поверхности глаз сигнализируют о поступлении смазки. Если в ответ на это я иду в туалет или регулярно моргаю, сигналы не превратятся в боль, однако если в течение нескольких часов я буду намеренно игнорировать эти мягкие напоминания, то почувствую мучительную боль. Здоровье тела во многом зависит от его внимательного отношения к болевым сигналам.

            Нейроны являются самыми большими клетками человеческого тела. В ногах они могут достигать в длину 90 см. К тому же в отличие от всех прочих клеток, сменяющихся каждые несколько лет, они не подлежат замене. В Кардиффе в процессе препарирования мозга валлийца я начал представлять себе нервные клетки как нечто похожее на большое дерево, поваленное во время зимней бури: запутанную сеть корней на концах, соединённых длинными прямыми стержнями (аксонами) со спутанной сетью ветвей в мозге. В конечностях, таких как пальцы рук и ног, нейрон полагается на корневые дендриты, обсуждая с окружающими нейронами, какой тип сигнала следует отправить в мозг. Пересекая по пути не менее десяти тысяч синопсисов, большой нейрон может делиться информацией с другими нейронами. Однако ощущение боли в пальцах ног или рук в действительности не будет зарегистрировано до тех пор, пока круг не замкнётся, и информация не достигнет мозга.

            Сантьяго Рамон-и-Кайял, отец современной науки о мозге, назвал нейроны мозга «таинственными бабочками души, чьё биение крылышек однажды сможет – кто знает? – прояснить тайну разумной жизни». Исследования нервной системы способствуют появлению подобных комментариев. Нигде след Творца не проявляется так зримо, как в мозге, где разум и тело слиты воедино.

            Глядя сквозь увеличительное стекло на мозг валлийца, в путанице мягких белых нитей я мог видеть пересекающиеся ветви верхушки нервного «древа». Каждый нейрон имеет порядка тысячи связей с другими нейронами, а некоторые клетки коры головного мозга – не менее шестидесяти тысяч. В одном грамме ткани мозга может содержаться около 400 миллиардов синоптических связей, а общее число связей мозга сопоставимо с количеством звёзд во Вселенной. Каждый бит информации, перенесённый нервными нитями, вычленяется из электрической бури, несущейся от других клеток, и в абсолютной изоляции своего ящика из слоновой кости мозг должен полагаться на эти связи, чтобы уловить смысл в жужжащем хаосе внешнего мира. Сэр Чарлз Шеррингтон, лауреат Нобелевской премии, известный нейрофизиолог из нашего колледжа в Лондоне, сравнивал работу мозга с «чарующим миражом», состоящим из вспыхивающих то здесь, то там огоньков. И из всей этой деятельности, распространяющейся со скоростью огня – пять триллионов химических процессов в секунду – мы составляем собственное представление об окружающем мире.

            Много раз, допоздна работая в комнате, погружённой в темноту за исключением небольшого пространства, освещаемого лабораторной лампой, я размышлял над электрическими бурями, когда-то бушевавшими в мозгу валлийца. Какую информацию передавал его слуховой нерв: музыку Моцарта или звуки джазового оркестра? Может быть, он работал на шумном заводе, в результате чего его слух постепенно притуплялся? Была ли у него семья? И если это так, то я нечаянно перерезал нерв, когда-то передававший первое лепетание его детей и ласковый шёпот жены.

            Нижнечелюстная ветвь очень большого пятого черепного нерва при анатомировании бросает исследователю вызов, поскольку нерв расположен внутри кости и многократно появляется во многих местах, для того чтобы обеспечить чувствительность губ и зубов. Разрезая кость и эмаль, чтобы вскрыть тонкие аксоны в зубах, я обнаружил в них незалеченные дупла. В моей памяти ожили детские воспоминания об отупляющей зубной боли; нерв валлийца, должно быть, передавал подобное мучительное известие. Через тот же самый нерв передавались тончайшие ощущения от губ – ощущение удовольствия от поцелуя следовало тем же самым путём по направлению к мозгу.

Каким бы ни был источник, расположенный на голове – разрушающийся зуб, зудящая роговица, повреждённая барабанная перепонка, болезненная язва – боль следовала по одному из 12 черепных нервов и сообщала о себе с помощью того же кода, который использовался для передачи звуковой информации, запаха, изображения, вкуса и осязания. Каким образом мозг мог разобраться в этой смешанной информации? По окончании своего анатомического проекта я был исполнен восхищения экономичностью и лаконичностью системы, посредством которой описывались бесчисленные явления материального мира.

            Процедура анатомирования мозга в Кардиффе определила направление моих размышлений о чувствах и открыла мне фундаментальную истину о природе боли. Эта истина впоследствии будет разворачиваться передо мной в пациентах, таких, как солдат Джек. Пристально вглядываясь в препарированную голову валлийца, я понял, что ощущение боли, как и все другие, поступают в мозг по нервным волокнам через посредство нейтрального языка точка-тире. Всё остальное – эмоциональная реакция; и даже ощущение «Больно!» – это интерпретация мозга.

 Господин Волшебник

            В то время как я вместе со своими сокурсниками изучал медицину в Кардиффе, Уинстон Черчилль организовал командный пункт под дворцом Уайтхолла в Лондоне. Черчилль часто оставался там на ночь и спал на походной кровати в импровизированной спальне, защищённый от немецких бомб плитами из армированного бетона. Редко бывая на фронтах лично, он должен был принимать ответственные военные решения в своём командном пункте, основываясь на донесениях и сообщениях, получаемых со всего мира по телеграфу и телефону. Цветные отметки на огромных настенных картах демонстрировали ежедневное продвижение союзнических войск. Если Монтгомери в Северной Африке нуждался в подкреплении, он отправлял по телеграфу просьбу о помощи. Когда капитанам кораблей атлантического конвоя была необходима дополнительная военно-морская поддержка, они отправляли соответствующее сообщение.

            Этот подземный командный пункт был мозгом британской военной машины, который рассматривал потребности и нужды армии в целом. И, тем не менее, эта изолированность Черчилля делала его уязвимым для возможных ошибок: что если какое-то важное известие не достигло бы адресата, или немецкий агент сумел бы внедрить дезинформацию? Из тысяч поступающих сообщений, каждое из которых не застраховано от человеческих ошибок, сотрудники командного пункта для достижения наилучшего результата должны были составить представление, наиболее соответствующее реальной ситуации.

            Человеческий мозг также должен полагаться на неполную, а иногда и ошибочную информацию. После просеивания миллионов бит информации, мозг выдаёт базирующееся на своих наилучших предположениях решение, в принятии которого огромную роль играет память. С самого момента рождения мозг активно возводит внутреннюю модель внешнего мира; картину того, как устроен мир.

            Каждый день после анатомирования и посещения занятий в медицинском колледже я шёл домой, открывал дверь и тепло приветствовал свою кардиффскую хозяйку, бабушку Морган. По крайней мере, это было версией реальности, созданной моим мозгом после рассмотрения серии закодированных сообщений. Датчики прикосновения в моих пальцах сообщают о давлении 124 г/см2, в то время как близлежащие температурные датчики сообщают о ежесекундном поступлении 2 калорий тепла. Мой мозг, получая эти сигналы от тысяч нервных волокон, расположенных в моей правой руке, получает общее представление о тёплом объекте, заставляющем эту руку двигаться вверх и вниз, и сравнивает эти ощущения с банком данных прошлых ощущений и определяет его как рукопожатие.

            Тем временем миллионы палочек и колбочек в моём глазе идентифицируют зоны светотени и цвета, которые мозг определяет как образ, соответствующий лицу бабушки Морган. (Только инженеры, пытавшиеся программировать компьютеры на распознавание лиц, могут по достоинству оценить сложность этой работы.)  Крошечные волоски в моём внутреннем ухе посылают сообщения о вибрации молекул в определённых тональных частотах; мозг относит эти тысячи бит закодированной информации к прошлой записи голоса моей хозяйки.

            Разлагая умственную активность на её составляющие, я прихожу в изумление, что могу иметь представление обо всём происходящем в окружающем мире. И, тем не менее, всё происходит мгновенно на уровне подсознания, как только я слышу голос и вглядываюсь в лицо друга. Со временем я научился доверять образу реальности, предоставляемому мне моим мозгом.

            (Естественно, мозг иногда делает ошибочные предположения. 2 Закройте свои глаза и надавите на переносицу. Вы увидите вспышки света, потому что внезапное давление побуждает оптический нерв посылать сигналы, которые мозг, используя свой банк данных, интерпретирует как свет. Подобным же образом при ударе по голове у человека могут «посыпаться искры из глаз». Невралгические нарушения могут также ввести мозг в заблуждение. В студенческие годы я знал человека с синдромом Мениера. Он страдал нарушением вестибулярного аппарата, который мог внезапно направить ложный сигнал о том, что его тело качнулось вправо. Получив такой сигнал, мозг отдавал приказ выполнить целую серию корректирующих движений, так что человека очень резко заносило влево. Чтобы уберечь его от ушибов, мы стали привязывать к его левому боку подушку.)

            Основополагающее понимание того, как работает мозг – находясь в изоляции, он воссоздаёт внутренний образ, интерпретирующий окружающий мир – прояснило мои представления о боли. Будучи ребёнком, я инстинктивно видел в боли внешнего врага, наносящего мне вред: когда скорпион кусал меня, я, прижав к себе укушенный палец, с рёвом бежал домой жаловаться матери. И вот, изучая мозг валлийца, я понял, что боль приходит не извне, а скорее изнутри, из «ящика из слоновой кости». Парадоксально, но кажется, что боль нам причиняют, хотя на самом деле мы её сами себе причиняем, производя ощущения. Всё то, что мы воспринимаем как «боль», производится в нашем мозгу.

            Шум уличного движения, запах от стоящего на столе букета сирени, ощущение зуда от моих шерстяных брюк – всё это, также как и боль, поступает в виде нейтрального кода азбуки Морзе при передаче по нервным волокнам и ожидает интерпретации мозга. Вибрация барабанной перепонки не создаёт слышания (моя барабанная перепонка вибрирует и тогда, когда я сплю), и повреждённый большой палец ноги не создаёт боли. Боль всегда является умственным или психологическим явлением. Это волшебный приём ума, умело разыгранный в самом себе. Он проделывает этот волшебный трюк с такой могущественной нейтрализацией всякого недоверия, что я прекращаю всякую деятельность и всё своё внимание сосредотачиваю на пальце. Я не могу избавиться от впечатления, что боль находится в самом пальце, а не в моём мозгу.

            Люди, страдающие от мигрени, от остеохондроза или радикулита иногда слышат саркастические замечания: «Ваша боль у вас в голове». В самом буквальном смысле любая боль действительно находится в голове: она зарождается и пребывает там. Боли не существует до тех пор, пока вы не начинаете её чувствовать, а это чувство рождается в вашем уме. Бертран Рассел правильно понимал это, когда пошёл к дантисту с зубной болью. «Где болит?» – спросил дантист. «В моём мозгу, конечно», – ответил Рассел.

 Крещение огнём

            В своей кардиффской лаборатории я изучал боль теоретически. Вернувшись в Лондон в сентябре 1940 года, когда на город начались ожесточённые налёты Люфтваффе, я буквально погрузился в человеческие страдания.

            Грэм Грин, переживший массированные бомбардировки, вспоминает об этом времени: «Оглядываясь назад, я вижу жуткую ночь и толпу мужчин и женщин, как будто представших на Страшный Суд, в грязных разорванных пижамах; брызги запёкшейся крови на косяках дверей. Люди охвачены беспокойством, потому что постоянно видят перед собой то, что однажды может случиться с каждым из них». Я же помню состояние всеобщей покорной усталости. Мы, студенты, по очереди дежурили вечерами и по ночам на крыше госпиталя, чтобы предотвратить пожары. Было жутко сверху смотреть на погружённый во мрак город. Сначала мы слышали рокот бомбардировщиков. Потом как большие жёлтые цветы, расцветающие в ночи, вспыхивали и медленно опускались на землю осветительные ракеты. Затем слышался свист бомб, и появлялись ярко-оранжевые вспышки от взрывов. Кирпичные здания, расположенные по соседству от нас, оседали, как карточные домики, поднимая огромные клубы дыма и пыли, и пламя вырывалось из окон оставшихся неразрушенными стен.

            Был такой период времени, когда 57 ночей подряд на Лондон совершали налёты по полторы тысячи самолётов, и зенитки противовоздушной обороны работали целыми ночами без перерыва. Помню две особенно мрачные ночи. Первая была запечатлена на одной из известных военных фотографий: огромный купол, построенного сэром Кристофером Вреном Собора Св. Павла на фоне освещённого пламенем пожара неба. Причиной этого пожара стали зажигательные бомбы. Сменившись с дежурства, я сказал своему товарищу по комнате, что собор должен непременно обрушиться. Мы тяжело переживали эту потерю; символ нашей цивилизации лежал в руинах. Однако на следующий день, когда дым рассеялся, и наступило серое утро, я увидел, что каким-то невероятно чудесным образом собор выстоял и в полном одиночестве непокорно и дерзко возвышался среди лежащих в руинах кварталов.

            На другую ночь бомбы попали в университетский колледж. Фрагменты бомбы сильно повредили квартиры проживающих по месту службы врачей. Мы не долго горевали по поводу этих квартир: заложенные кирпичом окна делали комнаты невыносимо душными, и мы рады были переехать. Более всего нас расстроила потеря сгоревшей дотла университетской библиотеки, одной из лучших в Англии.

            В дополнение к ночным дежурствам на крыше во время бомбёжек студенты-медики были обязаны помогать людям, пострадавшим от бомб. Во время массовых налётов приходилось заниматься этим каждую ночь. Профессиональные хирурги имели дело со сложными травмами и обширными ожогами, в то время как молодёжь выполняла такие задачи, как, например, удаление осколков стекла у людей, оказавшихся во время взрыва бомбы недалеко от окна. Помню привратника церкви, получившего сильный удар фрагментом витража в лицо, в грудь и живот. Во время обработки ран он шутил: «Можете ли вы по его форме угадать, кусочек чьёго изображения вы сейчас достаёте, Иисуса или девы Марии?»

            По окончании приёма пострадавших, мы урывали несколько часов для сна перед завтраком, иногда зарывшись в матрас, чтобы не слышать шума бомбёжки, а потом, проглотив несколько чашек кофе, приступали к обычным учебным занятиям и больничной практике. Такая жизнь продолжалась в течение нескольких месяцев, так что, в конце концов, я достиг крайней степени физического истощения.

            Однажды утром, просматривая карту пациента, я спросил медсестру: «Кто выписал эти успокаивающие?» Она ответила: «Вы». Объятый ужасом, я выслушал её отчёт о предыдущей ночи. Она разбудила меня, описала симптомы больного, а потом записала предписания, которые я невнятно пробормотал. Сам же я абсолютно ничего не помнил. Должно быть, я действовал совершенно бессознательно и говорил, в действительности продолжая спать. К счастью, моё предписание было обосновано и предписанная доза приемлема, однако я понял, что не должен больше подвергать своих пациентов опасности. Я попросил двухнедельный отпуск и получил его.

            Сев в поезд до Кардиффа, я появился в знакомом мне доме, принадлежавшем моей старой квартирной хозяйке бабушке Морган. Она была по-настоящему добра: очень обаятельная, совершенно глухая истинная валлийка, к тому же ревностная баптистка. Она всюду носила с собой медный рожок длиной около 45 см, который подобно бараньему рогу торчал из её головы. Обеспокоенная тем, что однажды воздушный налёт застал её в одной ночной рубашке, она с тех пор ложилась спать одетая. И вместо сменных юбок, в которых она подвергалась риску выглядеть неприлично (бомба могла упасть в то время, когда она одевалась), она надевало несколько юбок: сначала нижние юбки, а поверх чёрные верхние юбки. Несмотря на её странности, а возможно и благодаря им, мы с ней очень подружились. Во время нашего пребывания в Кардиффе для нас студентов она стала своего рода приёмной матерью.

            Бабушка Морган, безусловно, знала, как обращаться с измученными студентами-медиками. Она меня кормила, баловала и позволяла спать беспробудно по 16-20 часов в сутки. И пока я гостил у неё, она взяла на себя ещё одну задачу. Она убеждала меня, что мне нужна жена. «Ты не найдёшь никого лучше, чем Маргарет Бэрри, – говорила бабушка Морган. – Она будет заботиться о тебе».

            Очаровательная Маргарет была моей сокурсницей, которая помогала мне учиться в течение нелёгкого для меня первого года смены профессии строителя на профессию врача. Она была эвакуирована в Кардифф на год позже меня, и я познакомил её с бабушкой Морган. Бабушка спросила меня о том, что я думаю по поводу женитьбы на Маргарет и направила свой слуховой рожок в мою сторону. Я прокричал в ответ, что пока не должен думать об этом. В действительности меня часто посещала мысль о женитьбе на Маргарет Бэрри, и чем больше я размышлял над этим, тем больше эта идея мне нравилась. После двух недель отдыха я вернулся в Лондон и во что бы то ни стало решил разыскать Маргарет. В конце концов, мы полюбили друг друга и через год поженились.

            Мы прекрасно провели восемь дней медового месяца в Вай Вэлли, а потом у каждого из нас начались хлопотливые будни. Маргарет получила место на противоположном конце города, а я стал работать хирургом в детской больнице на улице Грейт Ормонд. Поскольку многие квалифицированные хирурги Англии были отправлены на фронт, у меня была практически неограниченная возможность совершенствовать свои практические навыки. Днём я работал с детьми, а по ночам дежурил на станции скорой помощи, куда поступали пострадавшие во время бомбардировок. Это давало мне, начинающему хирургу, неоценимую возможность приобретать опыт, однако, как молодого мужа, меня такое положение не радовало. Нам с Маргарет удавалось вместе проводить выходные только через раз, да и эти свидания обычно проходили в расположенном в подвале бомбоубежище, где присутствовали  остальные члены её семьи.

В то время в небе над Лондоном появилось новое страшное оружие: ракеты Фау-1 или, как мы их тогда называли, жужжащие бомбы. Сопровождаемые огненным хвостом  они, вибрируя, летели по прямой до тех пор, пока не кончался запас топлива, производя шум, похожий на грохот работающего пулемёта. Затем через 20 секунд мёртвой тишины ракета начинала вилять и, наконец, со страшным грохотом падала на землю. Помню одно ночное дежурство на крыше госпиталя, когда по моим расчётам фау-ракета должна была поразить госпиталь на улице Грейт Ормонд. Я подал сигнал тревоги. Жужжащая бомба пронеслась на высоте шести метров прямо над той крышей, на которой я дежурил, и обрушилась на общедоступный королевский госпиталь, расположенный всего в нескольких кварталах. Я быстро спустился вниз и побежал к тому месту, где происходили события, как бы сошедшие со страниц Данте.

Стены родильного отделения рухнули, и добровольцы уже разбирали дымящиеся руины, отыскивая новорожденных, большинству из которых ещё не исполнилось и недели. Из-под груды обломков они доставали перепачканных кровью и сажей младенцев, с застрявшими в крошечных телах кусками штукатурки и осколками стекла. Тонкие, душераздирающие крики младенцев были едва слышны в общей суматохе. В стороне стояли матери, покрытые слоем серой строительной пыли и со страхом и отчаянием следили за происходящим. Добровольцы, подобно пожарным выстроившись в цепочку, передавали младенцев в машины скорой помощи, вереницей стоявшие вдоль улицы, мостовая которой сверкала от битого стекла. Я бросился назад на Ормонд-стрит, чтобы подготовиться к приёму новых пострадавших.

Несколько месяцев спустя я на своём собственном опыте понял, что должны были чувствовать эти матери. Когда Маргарет рожала нашего первого ребёнка, у меня было очередное ночное дежурство на крыше госпиталя на улице Грейт Ормонд. Я оставил её в ближайшем госпитале и поспешил на место своего дежурства, находившееся на расстоянии двух миль. Казалось, что такой сильной бомбёжки, как в ту ночь, ещё не было. С чувством полной беспомощности я мрачно обозревал северную часть небосклона, убеждённый, что наиболее сильные разрывы происходят в той части города, где был расположен общедоступный королевский госпиталь, в котором находилась Маргарет. Слава Богу, она не пострадала, поэтому после того, как я оказал помощь последнему из поступивших в ту ночь пострадавших, я помчался к ней, чтобы увидеть своего сына Кристофера.

 Награды

Каждый день наблюдая ужасные приметы войны, я в то же время сталкивался с наилучшими проявлениями человеческого духа. Согласно современным опросам большинство жителей Лондона, переживших бомбардировки, вспоминают те дни с нежностью и ностальгией. И я должен с этим согласиться.

Британия после капитуляции Франции и других стран Западной Европы долгое время одна противостояла нацистам. Отступающие солдаты рассказывали жуткие истории о мобильных бронетанковых бригадах, и мы понимали, что немецкое вторжение может начаться в любой момент. Каждую ночь всё больше бомб обрушивалось на Лондон. Однако каким-то образом в этой атмосфере страха и постоянных угроз возникло новое чувство общности.

Однажды вечером я спустился по эскалатору в лондонское метро или «трубу», где увидел множество людей, расположившихся в проходах и на подземных платформах. Некоторые пеленали на ночь младенцев, некоторые ужинали, некоторые, собравшись небольшими группами, рассказывали анекдоты и даже пели. Чтобы сесть на поезд, я должен был перешагивать через людей, лежащих на матрасах и одеялах. Я узнал, что эти люди приходили сюда каждую ночь, чтобы спрятаться от бомб и оглушительного воя сирен. Сначала власти пытались прогнать их, однако вскоре изменили тактику и оборудовали платформы трехъярусными кроватями с проволочными сетками.

Всякий раз после посещения подземного города я наполнялся присутствовавшим там чувством товарищества. Оно вдребезги разбивало стереотипное представление о британцах, как о надменных людях. Жители Лондона, бедные и богатые, собираясь по ночам, делились друг с другом пищей и сочувствием. Они обменивались историями о том, как однажды едва спаслись от бомбы, рассказывали анекдоты на тему надвигающегося вторжения. Даже боль тяжёлой утраты переносилась легче. Когда кто-нибудь рассказывал о гибели одного из членов своей семьи, собравшиеся вокруг совершенно незнакомые люди, вместе с рассказчиком оплакивали его потерю. Несколько раз там появлялась королевская семья, как бы для того, чтобы поддержать дух лондонцев, однако я убеждён, что, скорее, для того чтобы поддержать свой собственный. На поверхности многие потеряли свои дома, имущество и близких им людей, но под землёй среди друзей они находили утешение.

Профессиональное занятие медициной также способствовало новому духу единения, поэтому представители лондонской элиты записывались добровольцами для работы в госпиталях. Агата Кристи вошла в штат Университетского колледжа. Она начала писать детективные истории, будучи фармацевтом по профессии (хорошая база для достоверного описания сюжетов, связанных с отравлениями). Она работала в аптеке добровольцем, делая, таким образом, свой вклад в дело победы. Моя жена навсегда запомнила встречу с другим знаменитым добровольцем. Однажды утром, делая обычную послеоперационную перевязку, Маргарет обратила внимание на прекрасную смуглую незнакомку, стоящую неподалёку. На ней была форма добровольца, и Маргарет попросила её отнести грязные дурно пахнущие бинты в мусорный контейнер. Позднее она узнала имя этой женщины. Это была греческая принцесса Марина, недавно овдовевшая герцогиня Йоркская.

Мне, набирающему практический опыт врачу, было особенно полезно работать с превосходными докторами, уже завершившими свою врачебную практику, но вновь приступившими к работе в связи с появлением вызванных войной вакансий. Среди хаоса войны эти самоотверженные профессионалы научили меня чему-то более важному, чем физиология и фармацевтика. В Университетском колледже нас призывали лечить пациента, а не болезнь, и теперь, наблюдая за работой старых опытных врачей, мы видели человеческую сторону медицины в действии. Значительно позже я понял, насколько сильно эта сторона лечения может влиять на восприятие боли.

Хирург Гвин Вильямс, отправившийся на фронт добровольцем, был типичным представителем этого «старомодного» подхода в медицине. От него я узнал, что в медицине ничем нельзя заменить прикосновение человеческих рук. «Не стойте столбом у кровати пациента, – говорил нам Вильямс. – Иначе у вас будет развиваться только чувствительность кончиков ваших пальцев. Встаньте перед кроватью на колени. Таким образом, ладонь вашей руки будет лежать на животе пациента. Потом просто подождите. Пусть ваша рука полежит спокойно. Когда мышцы пациента расслабятся, вы почувствуете слабое движение».

Перед осмотром пациента в нашем плохо отапливаемом госпитале Гвин Вильямс согревал свою руку на радиаторе или погружал её в горячую воду. Иногда он обходил больничные палаты, держа свою правую руку подобно Наполеону в складках своей широкой одежды, скрывающей бутылку с горячей водой, превращающей его руку в чуткого слушателя. Холодная рука могла вызвать рефлекторное напряжение брюшных мышц пациента, а тёплая успокаивающая рука убеждала их расслабиться. Вильямс доверял своим пальцам больше, чем стетоскопу и даже жалобам самого пациента. «Как пациенты могут знать, что происходит в их внутренностях? – вопрошал он с хмурым видом. – Слушайте их внутренности непосредственно. А что касается стетоскопа, то, как вы можете что-либо узнать, прикасаясь холодным куском металла к перепуганной человеческой плоти?»

Вильямс был прав. Опытная рука, лежащая на животе пациента, может непосредственно определить степень напряжённости, воспаление и форму опухоли, что впоследствии только подтверждается более сложными процедурами. В течение пятидесяти лет прикосновение было моим самым точным диагностическим инструментом. Информируя меня о состоянии пациентов, прикосновение в то же время даёт им возможность ощутить заботу о себе, что помогает уменьшить их страхи, устранить беспокойство и таким образом уменьшить боль.

Гвин  Вильямс постоянно искал способы понизить барьеры, создающие дистанцию между врачом и пациентом. «Смирение, это одно из качеств, которое должен взращивать в себе хирург, – говорил он. – Спускайтесь вниз со своего пьедестала».

Однажды я представлял доктору Вильямсу возражения против операции восьмидесятилетней женщине, сломавшей при падении бедро. «Мне кажется, что она слаба, – сказал я. – И к тому же у неё признаки диабета. Мы могли бы её прооперировать и укрепить кости металлической пластиной, однако процедура включает в себя дополнительную травму, а также длительный период пребывания в гипсе. Возможно это свыше её сил. Я думаю, что надо оставить всё как есть, чтобы кость срослась сама, хотя она и станет короче. Конечно, женщина никогда не сможет ходить, однако если кто-нибудь будет за ней ухаживать, с ней всё будет в порядке. Операция рискованна».

Вильямс взорвался. «Как вы смеете говорить, что ради стариков не надо идти на риск! Старость это время для риска! Я старик, но если я сломаю ногу, вы должны сделать всё возможное, чтобы восстановить её. Быть старой само по себе плохо, однако позволить ей стать беспомощной и требовать, чтобы за ней ухаживали другие, просто бессовестно!» Потом он обсудил ситуацию с самой пациенткой, нашёл, что она готова к операции и назначил её.

И снова Вильямс оказался прав. Женщина перенесла операцию и снова стала ходить. Из таких встреч я узнавал, что медицина заключается не только в заботе об отдельных частях тела. Лечение болезни и лечение человека сильно различаются, потому что выздоровление в большой степени зависит от состояния ума и состояния духа пациента. Страдание, как состояние ума, включает в себя всего человека.

Следующая глава

Оглавление

  1. Трансмиссия нервов стала животрепещущей темой во времена моего обучения в медицинском колледже. Много лет учёным было известно, что мышечное сокращение включает в себя электрический сигнал, однако они не понимали его механизма. В 1936 году немецкий фармаколог Отто Лоеви получил Нобелевскую премию по медицине за свои открытия в этой области. Лоеви не удавалось в деталях понять процесс нервной трансмиссии до тех пор, пока однажды ночью ответ не пришёл к нему во сне. Он проснулся, написал несколько слов на клочке бумаги и удовлетворённый снова отправился спать. Однако на следующее утро оказалось, что надпись неразборчива, а подробности сна весь день ускользали от него. Поразительно, но на следующую ночь сон повторился. На этот раз Лоеви соскочил с кровати и помчался в свою лабораторию. На рассвете он открыл основную природу нервной трансмиссии в мышцах лягушки: электрический заряд передаётся через цепочку химических реакций.
  2. Учебники по психологии приводят примеры простых иллюзий – от латинского слова «высмеивать, насмехаться» которые демонстрируют, насколько легко обмануть наш мозг. Поднимая две консервные банки равного веса, мы заключаем, что муньшая легче, даже если её вес на 20% больше; мы чувствуем, что она легче просто потому, что ожидаем этого. (С завязанными глазами мы определим, что вес банок одинаков.) Мы впадаем в заблуждение, думая, что две параллельные линии таковыми не являются, если их под углом пересекает третья линия. Мы будем думать, что одна линия длиннее другой, если она заканчивается стрелкой, направленной вовнутрь. Голливуд на иллюзиях построил целую индустрию. Мозг не может останавливаться на каждом из 24 отдельных неподвижных кадров в секунду, что позволяет им сливаться вместе и создавать иллюзию движения.

    Внутренняя картина реальности, конечно, целиком зависит от информации, поступающей в находящийся в изоляции мозг. Котята, которых вырастили в ящиках, разрисованных горизонтальными полосками, сначала вообще не замечают вертикальные полосы: в их мозговых клетках ещё не появилась категория «вертикальности». Людям, с рождения не воспринимающим цвет, мир кажется не менее «реальным», чем мой собственный, и, тем не менее, наши внутренние картины внешнего мира сильно различаются. Слепые люди видят слуховые сны: их мозг должен создавать ощущение реальности вне зрительных образов. Вполне возможно, что художники Ван-Гог, Эль-Греко и Эдгар Дега «видели» окружающее таким необычным образом, потому что на их восприятие оказывали влияние какие-то нарушения зрения. После удаления катаракты Моне удивился, как много голубого цвета в окружающем мире. Он исправил свою недавнюю работу в соответствии со своим новым видением.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.