Глава 6. Стиль индийской медицины

Терпение нищеты.

На рисовых полях вечно согбенные спины.

Удивительно, что человек, работающий как вол, продолжает улыбаться.

Загадка Индии, говорят индологи.

Гюнтер Грасс

             Я закончил свою хирургическую практику в 1946 году, через год после окончания Второй мировой войны, и всецело погрузился в ожидание начала многолетнего плаванья по морям с британскими оккупационными войсками, по истечении которого я мог бы вернуться к спокойной работе в исследовательской лаборатории. Однако Центральный медицинский военный комитет, курирующий эти назначения, не смог противостоять напористому шотландцу по имени д-р Роберт Кочрейн. Инспектор лепрозориев в южной Индии Кочрейн приехал в Лондон завербовать хирурга для нового медицинского колледжа в городе Веллор. Моя мать, мечтающая заманить меня обратно в Индию, сказала ему, что я мог бы быть полезным в этом качестве.

            Хотя идея возвращения в Индию сохраняла для меня определённую магическую привлекательность, на пути к её осуществлению было несколько препятствий. Кочрейн решительно отмёл первое возражение. «Не беспокойся, военный комитет я беру на себя!» – сказал он, и каким-то образом убедил членов комитета зачесть мне службу в Индии как исполнение воинской повинности. Кочрейн сумел представить ситуацию таким образом, что будто бы судьба больницы в Веллоре должна была оказать решающее влияние на судьбы Индии и Британской империи.

            Семья поставила передо мной ещё более неотложную задачу. Из-за обязанностей, связанных с моими дежурствами в военное время, я пропустил рождение нашего первого ребёнка. Теперь Кристоферу было 2 года, и у Маргарет подходил срок окончания второй беременности. Я не мог допустить и мысли оставить её одну в такое время. Однако это возражение Маргарет отмела сама: «Похоже, что военные в любом случае отправят тебя на Дальний Восток. А я всё равно буду рожать ребёнка вне зависимости от того, где бы ты ни находился: в Европе, на Дальнем Востоке или в Индии». Она обещала приехать ко мне через некоторое время после родов, когда восстановит свои силы.

            Наша дочь Джин родилась в то самое время, когда я упаковывал вещи. Через две недели я обнял жену, делающего свои первые шаги сына и малютку-дочь и сел на пароход, отплывающий в Индию. Направляясь на восток по маршруту, пролегающему через Суэцкий канал, я вновь пережил ту боль, которую чувствовал на пути в противоположном направлении, когда в девятилетнем возрасте направлялся из дома своего детства в Коллинзе в Англию. Теперь моя семья оставалась в Лондоне, будущее было неопределённо, детские воспоминания одолевали меня, и во время этого путешествия я чувствовал себя очень одиноким.

            До того момента, пока наш корабль не пристал к пристани в Бомбее, я и не подозревал, какую власть имела надо мной страна моего детства. «Запахи скорее чем звуки и виды заставят дрогнуть струны вашего сердца», – говорил Киплинг. Уж он то должен был знать, о чём говорит. Он тоже надышался Индии, страны бесчисленных ароматов. Воспоминания нахлынули на меня, как только я вдохнул тот самый воздух, глубоко напоенный ароматами сандалового дерева, жасмина, горящего очага, спелых фруктов, коровьего навоза, человеческого пота, благовоний и тропических цветов. Боль моя утихла, уступив место ностальгии.

            Шеститысячелетние традиции разгуливали по Бомбею в различных нарядах: почти голые индусские аскеты; джайнисты, дышащие через носовой платок, чтобы не повредить  насекомым; сикхи в тюрбанах с характерными бородами и торчащими усами; бритоголовые буддистские монахи в шафрановых одеяниях. Улицы были запружены рикшами, автобусами, верблюдами, а иногда встречались и слоны. Фермер вёз на своём велосипеде свинью со связанными ногами, висящую на руле вверх ногами и визжащую как несмазанная телега.

            Я впился глазами в эти виды, как будто бы у меня только что спала с глаз повязка. Красота была разлита повсюду: киоски с цветами, яркие порошки красителей, женщины в струящихся шёлковых сари цвета тропических птиц, даже рога волов были украшены серебром и бирюзой. Я снова почувствовал себя восторженным девятилетним ребёнком, крепко вцепившимся в отцовскую руку, на улице индийского города.

 Обустройство

            Во время долгого пути на поезде от Бомбея до Мадраса на меня нахлынули другие воспоминания. Паровоз был окутан густыми клубами чёрного дыма. Я сидел в вагоне рядом с джутовыми мешками, набитыми кокосовыми орехами, корзинами с бананами, тюками с одеждой, клетками с пронзительно кричащими курами. В соседнем отделении непрерывно блеяла коза. Семьи индийцев расположились на залитом красным бетелевым соком деревянном полу, а также на багажных полках поверх своих вещей.

            Поезд взбирался на покрытые лесом холмы, расположенные к востоку от Бомбея, спускался в сухие пыльные долины, с пыхтением устремляясь к плодородным землям востока. Через каждые несколько миль в отдалении появлялся крошечный бугорок тростниковой крыши, отмечая одну из миллиона индийских деревень. Когда мы достигли плодородной земли, оросительные каналы поделили ландшафт на квадраты буйной зелени. Из окна поезда я наблюдал веками не претерпевшие изменений сцены уборки урожая. Два крестьянина использовали древний метод орошения. Один из них, босой, стоял на вершине деревянного сооружения, похожего на детские качели. Балансируя вытянутыми руками подобно канатоходцу, он переходил с одного конца балки на другой, перемещая таким образом вес и заставляя кожаное ведро погружаться в оросительную канаву. Затем, чтобы восстановить равновесие балки, он направлялся к центру сооружения, ожидая, когда его партнёр повернёт её на полкруга к другой канаве, и после этого шёл назад к ведру с водой, содержимое которого выливалось в новую канаву. Эти двое должны были повторять свои действия тысячи раз в течение всего дня, и так каждый день. Загадка Индии.

            Из Мадраса я на автомобиле отправился в Веллор, город со 100 000 населением, и прибыл в многолюдный квартал, населённый работниками больницы. Через несколько дней я снова почувствовал Индию. Поставив свои ботинки в шкаф, я разгуливал босиком или в сандалиях и носил удобную свободного покроя хлопчатобумажную одежду. Я мылся по-индийски, набирая нагретую на открытом огне воду ковшом из ведра, и поливая себя с головы до ног. Я спал под медленно вращающимся на потолке вентилятором, умиротворённый отчётливо металлическим «Ху…ху» птиц-медянок, и просыпался под хриплые крики ворон.

            Я прибыл в Веллор во время прохладного сезона, а когда пришло лето, столкнулся с такой жарой, которой никогда не испытывал в детстве, поскольку жил в горах. В послеобеденное время температура иногда достигала 43оС. Нам приходилось оказывать помощь босым индийцам, у которых во время ходьбы по асфальтированным дорогам появлялись волдыри от ожогов. Обычный процесс дыхания вызывал испарину. Некоторые учреждения вешали на двери тростниковые занавеси и нанимали мальчиков, чтобы они в течение всего дня обрызгивали занавеси водой, однако в по-настоящему жаркие дни занавеси высыхали мгновенно. Вентиляторы из пальмовых листьев просто гоняли горячий воздух с места на место. Одежда превращалась в горячий компресс. Ночью тонкая противомоскитная сетка, под которую я заползал, окутывала меня как шерстяное одеяло.

            Кондиционеров в Веллоре не было нигде, даже в операционной. Я стал очень непопулярен среди операционных сестёр и ассистентов, потому что запрещал включать потолочный вентилятор, боясь (и не без основания), что он будет поднимать бактерионосную пыль, которая в результате может попасть в рану. Иногда мы оперировали по 12 часов, делая перерывы между длинными операциями для смены мокрой, перепачканной одежды.

            В этом климате взрослому человеку требуется около 7 литров жидкости в день, однако я обнаружил, что если выпить её так много, начинается сильнейшая «потница», ужасная кожная сыпь, следствие постоянного потовыделения. У меня возникало почти непреодолимое желание чесаться, однако я не мог себе этого позволить, пока был в стерильном операционном костюме и перчатках, и, кроме того, я знал, что расчёсывание приведёт к нарывам и заражению. При этом один из докторов советовал мне не ограничивать потребление жидкости. «Я знаком с этим искушением, – сказал он. – Когда я первый раз приехал в Индию, то урезал своё потребление жидкости, чтобы уменьшить потоотделение и избавиться от потницы. Это сработало. Однако когда я перестал много пить,  организму стало недоставать воды для растворения мочевины, поэтому началось образование камней. Выбор за тобой, Пол. Потница или камни в почках. Испытав на себе и то и другое, я настоятельно рекомендую выбрать потницу». Я прислушался к его совету и ежедневно выпивал свою норму жидкости.

             За приспособление к Индии моему телу пришлось заплатить определённую дань. Сопротивляемость к местным болезням, появившаяся у меня в детские годы, давно сошла на нет, и я последовательно боролся с дизентерией, гепатитом, гриппом и тропической лихорадкой. Тропическую лихорадку, наихудшую из болезней, обычно называли «лихорадкой с ломотой в костях», потому что в течение недели вы чувствовали, будто все кости вашей спины и ног буквально переломаны.

            После шести месяцев моих усилий приспособиться к жизни в Веллоре, Маргарет с нашими маленькими детьми отплыла из Англии, и в июне 1947 года семья, наконец, воссоединилась. До этого я непрерывно работал, и приезд Маргарет заставил меня установить более нормальный распорядок дня. Мы переехали на верхний этаж каменного здания, расположенного рядом с медицинским колледжем, и Маргарет, заняв должность педиатра, большую часть времени проводила со мной в больнице.

            Больница в Веллоре была основана в 1900 году американским миссионером доктором Айда Скэддером. Сначала это было медицинское училище для молодых женщин, основанное на базе небольшого благотворительного медпункта размером 3 на 4 метра. Училище процветало и, в конце концов, открыло свои двери и для студентов мужского пола. Ко времени нашего появления больница представляла собой лечебный комплекс зданий на 400 коек. Каким-то образом, несмотря на размеры комплекса, персонал больницы оставался в строгом смысле христианским сообществом, основанным в самом начале доктором Скэддером. Мы почувствовали себя членами этой семьи.

            Однако мы с Маргарет должны были оба перенять медицинский стиль, принятый в Индии. Например, я узнал, что некоторые индийские пациенты воспринимают врача, почти как священника. Приведу такой случай. В один из обычных рабочих дней я обратил внимание на то, что пока я переходил из комнаты в комнату за мной повсюду, прячась в тени, следовала женщина. «В чём дело? – спросил я её. – По-моему я только что осматривал вашего мужа?» Она утвердительно кивнула головой. «И я выписал Вам рецепт на лекарство?» Она снова кивнула. «Вы передали ему лекарство?» На этот раз она отрицательно покачала головой. «Доктор, не могли бы Вы сами своими добрыми руками дать ему лекарство?» – попросила она. Поначалу стремление индийцев к прикосновениям и к участию семьи в принятии всех решений меня раздражало. Однако вскоре я понял всю мудрость такого подхода и хотел бы, чтобы все мы на Западе также оценили эту мудрость.

            Согласно представлениям доктора Айда Скэддерома, персонал больницы Веллора хотел вплести современную медицину во всю обстановку Индии, не желая, чтобы западные методы просто вытеснили бы прежние. В этой больнице впервые в Азии стали делать операции на грудной клетке, почечный диализ, операции на открытом сердце, электронную микроскопию и нейрохирургические операции. Она имела такую хорошую репутацию, что арабские принцы для решения своих проблем со здоровьем иногда прилетали в Индию и вынуждены были добираться до захолустного Веллора. И всё-таки больница сохраняла свою индийскую «изюминку». Коридоры иногда напоминали шумные рынки. Пациенты лежали в открытых палатах на 40 или 50 коек, и, в большинстве случаев, сами семьи, а не столовая, обеспечивали пациентов пищей. (Персонал смотрел сквозь пальцы на женщин, разжигающих угольные жаровни в палатах, и создающих пожароопасные ситуации.) Если пациент умирал, постоянно присутствовавшие члены семьи поднимали плачь, били себя в грудь и пронзительно причитали в палате или в коридоре. Это была Индия, где болезнь и смерть воспринимались, как часть жизненного цикла, и никто не видел необходимости скрывать плохую весть от остальных пациентов.

            Из-за отсутствия кондиционеров все окна больницы большую часть времени оставались открытыми, и уличный шум – громыхание запряжённых волами повозок, гудение мотороллеров, крики торговцев – разносчиков пищи – проникали вовнутрь. Одно время больница имела проблему с воронами, приспособившимися воровать пищу пациентов. Одна из самых умных птиц возглавляла штурм, влетая в открытую дверь, чтобы с помощью клюва сдёрнуть салфетку с подноса. Когда пища проливалась на пол, все участники заговора устремлялись на пир. Однажды ворона нахально влетела в анатомическую лабораторию и стащила со стола человеческий глаз, который наш патологоанатом приготовил для вскрытия. Вскоре в больничных коридорах против ворон установили тонкие стальные сетки. Они продолжают выполнять свои функции и сейчас, не позволяя проникать внутрь и обезьянам.

 Импровизация

            Работа врача в Индии более чем какая-либо другая требует творческого подхода. Поскольку ограниченные ресурсы не позволяли нам не задумываясь заказывать новейшее оборудование, мы были вынуждены импровизировать. К тому же что-нибудь обязательно шло не так, к чему учебники нас не готовили: например в середине операции отключалось электричество, сообщали о появлении в больнице бешенства, возникала нехватка воды или в месте хранения консервированной крови появлялся неизвестный пирогенный препарат. Приходилось чесать в затылках и искать новые подходы.

            Если новые технологии, подобные рентгеновской флюорографии, позволяли немедленно ставить диагноз, то мы старались получить самое лучшее из доступного нам оборудования. Один из наших индийских радиологов овладел искусством кинорадиологии и создал выдающиеся движущиеся картины внутренней работы человеческого тела. (Он также приобрёл некоторую известность благодаря своему эксцентричному фильму. Радиолог уговорил индийского глотателя змей накормить его любимых питомцев пищей, насыщенной солями бария. Затем, связанный обещанием уличный артист перед рентгеновским аппаратом проглотил одну за другой всех змей, позволив им порезвиться в своём желудке, а потом отрыгнул их. Получившийся фильм – зрители видят змей, очерченных благодаря барию белым контуром, извивающихся в нижней части пищевода, свившихся в клубок в человеческом желудке, а потом оказавшихся вверху над диафрагмой – стал пользоваться большим успехом на международных радиологических конференциях.)

            Наш отдел анестезиологии, напротив, был обеспечен очень скудно. Во-первых, мы пользовались самыми обычными проволочными масками с натянутыми на них двенадцатью слоями марли. Анестезиолог должен был пропитывать маску эфиром и на определённое время прикладывать её ко рту пациента, периодически поднимая его веки и проверяя, продолжается ли действие эфира. У нас не было мониторов, сообщающих о содержании газов в крови, давлении крови или частоте сокращения сердца, однако в Индии многочисленность персонала часто компенсировала отсутствие оборудования. Рядом стоял ассистент, и его единственной задачей было контролировать давление крови и с помощью стетоскопа прислушиваться к любым нарушениям. Оглядываясь назад, я вижу, что мы работали, имея в распоряжении только самое необходимое, однако при этом успокаиваю себя воспоминаниями о том, что на операционных столах Веллора умирало очень мало пациентов.

Нам потребовались годы, чтобы освоить тонкости переливания крови, относительно новой области знаний. Когда я приступал к работе в Веллоре, там не было банка крови. При ортопедических операциях мы полагались на несовершенное приспособление, отсасывающее и возвращающее в оборот собственную кровь пациента. В экстренных случаях мы использовали метод переливания непосредственно от донора к пациенту, характеризующийся большим драматизмом. После проверки донора на совместимость (обычно это был родственник), он ложился на высокий стол, возвышающийся над пациентом. Врач вводил иглу в вену донора, потом опускал трубку вниз и другой конец вставлял в вену больного. Жизнь буквально текла из одного человека в другого.

            Со временем начал функционировать наш банк крови. Большинство индийцев неохотно сдавали кровь, однако свободная рыночная система преодолела их сопротивление. Велорикши обнаружили, что примерно за пол-литра крови они могут получить столько же денег, сколько за целый день работы. Вскоре мы придумали систему кожной татуировки, указывающей на частоту сдачи ими крови, поскольку, используя вымышленные имена и переходя от больницы к больнице, некоторые из них сдавали по пол-литра крови в неделю!

            Иногда мы проводили операции не в больнице, а в деревнях. В начале я боялся ужасных осложнений в результате таких уличных процедур, однако вскоре мы поняли, что если строго соблюдать условия стерильности, то деревенские условия не несут реальной угрозы. На блюдце с агаром, стоящем под деревом на открытом воздухе, могло вырасти больше бактерий, чем на таком же блюдце в больничном коридоре, однако эти бактерии были менее вредными и, конечно, менее устойчивыми по отношению к антибиотикам. В обычной индийской больнице по коридорам свободно витают возбудители наихудших из заразных болезней, некоторые из которых дали особенно устойчивые штаммы. Совсем другая картина в сельской местности, где основную часть бактерий составляют те, к которым у обычных деревенских жителей уже появился природный иммунитет. Я провёл множество операций в походных лагерных условиях, включая и ту, для проведения которой я одолжил у местного плотника набор стамесок, прокипятил их – и не помню, чтобы в результате этих операций началось серьёзное заражение.

            Антон [Павлович] Чехов иногда проводил операции, включая ампутации, под деревьями на открытом воздухе. Его описание страхов и недоверчивого отношения русских крестьян напоминает мне то, с чем иногда я сталкивался в сельских районах Индии, где нам приходилось бороться с традиционными средствами лечения. Например, существовало суеверие, согласно которому для семьи было важно, чтобы ребёнок родился под добрым знаком гороскопа. Вследствие этого для того, чтобы изменить время родов повивальные бабки прибегали к различным средствам. Повитуха сажала будущую мать и заставляла сильного мужчину садиться той на плечи, чтобы сдавить родовой канал и замедлить роды. Соответственно, чтобы ускорить роды повитуха могла давить на живот бедной женщины.

            Одной из самых серьёзных проблем в области здравоохранения, с которой нам пришлось столкнуться, была грязная вода. Нет никаких сомнений, что дети стран третьего мира чаще умирают от обезвоживания, вызванного поносом, чем от всех других причин. Мы могли контролировать качество воды в больнице, однако в деревнях источники воды обычно становились источниками болезни. В домашних условиях лечения, чем больше ребёнок пил воды для предотвращения обезвоживания, тем больше он заражался. Звучит достаточно необычно, однако изобилие кокосовых деревьев на юге Индии позволило преодолеть эту дилемму.

            В Лондоне я работал с хирургом Диком Доусоном, во время войны захваченного в плен японцами и вынужденного работать на строительстве печально известной Бирмано-Сиамской железной дороги. Условия были ужасными. Люди работали в болотах, и поскольку конвой не обеспечивал для них отхожих мест, скоро вся вода была заражена нечистотами. Началась дизентерия, и полуголодные британские пленные просто вымирали. Военный врач Доусон всё больше и больше приходил в отчаяние, не зная, как справиться с эпидемией.

            И вот однажды, сидя в палатки посреди этого ада, Дик Доусон получил откровение. Глядя поверх гнилого вонючего болота, он обратил внимание на высокие стройные деревья, растущие посреди этой трясины. С вершин деревьев свисали сияющие зелёные кокосовые орехи. Это был он, щедрый источник стерильной жидкости, полной питательных веществ! Доусон приказал наиболее здоровым солдатам взобраться на деревья и сорвать самые зелёные орехи (годились только зелёные, потому что их сок ещё не загустел и не превратился в белое кокосовое молоко). С того времени Доусон справлялся с большей частью случаев обезвоживания больных дизентерией переливанием им сока кокосовых орехов. Он снимал часть кожуры, а в качестве игл использовал полые палочки бамбука, вставляя их с двух сторон в резиновую трубку. Одну иглу он втыкал в кокосовый орех, а другую в вену солдата.

            Метод Дика Доусона оказался полезным в тех частях Индии, где стерильные жидкости были недоступны. Обычно мы просто поили пациентов соком зелёных кокосовых орехов, однако деревенские больницы иногда использовали его в качестве временного источника внутривенного переливания. Англичан и американцев неприятно поражал вид металлических стоек для переливания с резиновой трубкой, тянувшейся от руки пациента к свежесорванному кокосовому ореху. И, тем не менее, раствор фруктозы в неповреждённом кокосовом орехе был таким же стерильным, как и любой продукт, поступивший из больничной аптеки. Этот деревенский метод лечения спас жизнь бесчисленного множества больных холерой и дизентерией.

            Жара, иногда примитивные условия, странности индийской медицины, непрерывная борьба с дизентерией и тропической лихорадкой, всё это требовало привычки, однако трудности были скорее компенсацией за непередаваемое волнение от занятия медициной. Индийцы не приходят к врачу, чтобы пожаловаться на насморк или больное горло. Они приходят только тогда, когда им необходима неотложная помощь. Я чувствовал себя судебным следователем. Если в Англии у пациента обнаруживается язва, мы лечим язву. В Индии же наряду с лечением язвы мы должны проверить пациента на наличие крючочного червя, малярии, истощения и дюжины других заболеваний.

            Я был поражён стойкостью индийских пациентов и их спокойным отношением к страданию. Даже многочасовое ожидание своей очереди в переполненных больничных приёмных не вызывало у них жалоб. Для них боль была фоном, на котором протекала их жизнь, и она была неизбежной. Философия кармы притупила всякое ощущение несправедливости боли; она просто обязана была появиться.

            Иногда я представлял себе оборудованные кондиционерами кабинеты и лаборатории больницы Университетского колледжа в Лондоне. Однако моя вовлечённость в личную жизнь пациентов, и свобода, которую я ощущал, реализуя своё призвание, быстро прогоняли ощущение потери. Никогда я не чувствовал себя более востребованным и удовлетворённым. Некоторые смотрят на врачей из развитых стран, работающих в странах третьего мира, как на героев. Однако я-то знаю лучше. Для большинства из них это вершина жизни. Я знаю многих врачей на Западе, проводящих половину своего времени за заполнением страховых свидетельств, спорами о правительственных программах здравоохранения, выбором компьютеризированной системы записи, покупкой страховки на случай преступной халатности при лечении больного, внимающих рекламной дребедени фармацевтических компаний. Так что я предпочитаю Индию.

 Более медленный и более мудрый путь

            Первый год пребывания в Веллоре я работал общим хирургом, занимаясь каждым появившимся в больнице пациентом. Я был молод и энергичен и упивался захватывающими событиями практической медицины. На следующий год я стал специализироваться в ортопедии, всё ещё не представляя, что же, в конце концов, станет делом моей жизни. Сначала, как любой начинающий хирург, я на практике осваивал то, чему меня научили. Однако со временем я обнаружил, что Индия также учит меня новым подходам к лечению. Моё любимое воспоминание из тех дней относится к лечению косолапости и искривлённых ног. Внешние условия и генетические нарушения приводили к искривлению ног и повороту их вовнутрь.

            В больнице, расположенной на улице Грейт Ормонд в Лондоне, я видел много случаев искривления ног, потому что мой руководитель Дэнис Броуни был тогда всемирно известным специалистом в этой области. (Шина для искривлённых ног до сих пор носит имя Дэниса Броуни.) Помню, с каким вниманием я, будучи студентом, смотрел на то, как он, огромный человек, своими огромными руками массировал крошечные ноги младенца. При этом под его большим пальцем скрывалась вся стопа новорождённого. С большим искусством он хирургическим способом исправлял эти ножки, ставя их в должное положение и фиксируя их жесткими ортопедическими шинами. Он стремился добиться полного исправления дефекта за одну операцию и достигал этого результата. Иногда я слышал звук рвущихся связок, когда он ставил ногу в новое положение.

            Меня определили работать в ближайшую клинику, в которой меняли шины, и там я увидел, что через год после операции пациенты приходили снова, потому что нуждались в специальной обуви и в корректирующей операции. Я никогда не переставал восхищаться Дэнисом Броуни, истинным медицинским гением, но, несмотря на это, боюсь, что он до конца не осознавал вред, причинённый конечности рубцами, появляющимися в результате принудительного воздействия. Выправленная им нога имела прекрасную форму, но из-за множественного повреждения тканей не обладала должной подвижностью и гибкостью.

            Вскоре по прибытии в Индию я открыл ортопедическую клинику при больнице в Веллоре, и пациенты буквально «затаптывали» меня. Известие о нашем проекте распространилось мгновенно, и ещё до того, как мы набрали необходимый персонал, нам пришлось столкнуться с таким количеством пациентов, с которым мы не могли справиться. Выглянув во двор, я увидел людей всех возрастов, опирающихся на костыли. Нельзя было без слёз смотреть на то, с каким трудом они передвигались. Поражённый, я глядел на эту массу людей и чувствовал себя совершенно беспомощным.

            Я искал знакомые симптомы и вскоре нашёл их. Множество озабоченных матерей принесли младенцев, поражённых недугом искривлёния ног. Именно для таких младенцев я организовал клинику лечения искривлённой стопы и обучал персонал Веллора обычным хирургическим операциям и наложению шин, чему научился у Дэниса Броуни. Мы купили большой фрагмент сбитого во время Второй мировой войны самолёта, и местные кузнецы порезали металлическую обшивку и выковали подходящие для нас небольшие шины.

            Тем временем я стал принимать и взрослых пациентов. Среди них я отмечал тех, кто двигался резкими толчками, саблевидным стилем, с которым я до сих пор не встречался. Фактически они ходили на вывернутых ногах. Их лодыжки почти касались земли. Подошвы их ног, вывернутые вовнутрь и вверх, были обращены навстречу  друг другу. Было очень тяжело смотреть, когда один из них шёл ко мне с розовыми подошвами обеих ног, полностью видимыми при каждом шаге. Я сразу понял, что впервые вижу взрослых жертв «косолапости», которых не лечили в младенчестве. Толстые мозоли покрывали «верхушки» их ног; у многих они были инфицированы и покрыты язвами, потому что кожа на этих местах не предназначена для ходьбы.

            Предвидя длительный процесс пребывания в гипсе, последующий за операцией самого радикального типа, заключающейся в повороте ног и фиксации подошв внизу, я выбрал для обследования 19-летнего пациента. Обследуя его, я едва верил своим рукам. Массируя и поворачивая его ноги, я обнаружил, что они гибкие и поддаются самому слабому воздействию в отличие от негибкости, с которой я сталкивался у взрослых пациентов  в Англии. Никаких шрамов не было, потому что врачи не пытались исправить его ноги и не делали никаких хирургических операций. Мне стало ясно, что я не должен наносить шрамы этим девственным тканям. Поэтому я просто надавливал на его ноги в направлении правильного их положения до тех пор, пока он не почувствовал боль. Потом я зафиксировал их в таком положении. Через неделю, меняя повязку, я обнаружил, что натяжение тканей ослабло. Неделю за неделей я продолжал выправлять ногу, и искривление почти наполовину было выправлено без операции.

            Когда я, наконец, увидел, как юноша уходит, впервые в своей жизни используя подошвы своих ног по назначению, то пришёл к убеждению, что и у младенцев мы должны использовать принцип постепенного исправления искривлённых ног. В детской больнице я объявил, что мы должны попробовать новый подход. Больше никаких насильственных манипуляций. Никаких оставляющих шрамы хирургических операций. Отныне мы будем стимулировать ткани к самоисправлению. Была одна проблема: каким-то образом следовало рассчитать силу, достаточную для стимуляции роста укороченной стороны ноги, но при этом не наносящую вреда тканям и не приводящую к появлению шрамов.

            Не буду описывать все методы, к которым мы прибегали для этих расчётов. Расскажу только о последнем и наиболее удачном методе. Ортопедическая клиника занималась лечением младенцев, а в Индии детей кормят грудью по крайней мере в течение года. Это и подсказало нам решение. Мы попросили матерей приносить в клинику некормленных младенцев; ни один из них не был накормлен до проведения утренней процедуры.

            Клиника уже имела заслуженную репутацию самого шумного помещения в больнице, а теперь в приёмном отделении звучала какофония пронзительно кричащих младенцев. Как только называли имя малыша, его мать входила и усаживалась напротив меня. Она клала ребёнка на колени, открывала сари, выставляя набухшую от молока грудь. Пока ребёнок жадно сосал грудь, я удалял старые шины, мыл его ножки, а потом начинал их поворачивать, проверяя степень подвижности. Иногда младенец, выражая своё неодобрение, обращал на меня свой взгляд, однако молоко оставалось его первоочередным приоритетом. Оценив ситуацию, я брал в руки рулон гипсовой повязки, опускал его в воду, а потом приступал к работе с ногой.

            Теперь наступал критический момент. Я намеренно пристально смотрел в глаза младенца. До этого момента его интересовало только одно: еда. Я поворачивал его ножку мягко, но настойчиво в направлении более правильного положения. При первом появлении неприятных ощущений, он обращал свой взгляд к своей ножке, потом переводил глаза на меня – источник своего беспокойства. И это был сигнал! Мы быстро забинтовывали ногу, выпрямляя её до того положения, которого возможно было достичь, прежде чем младенец начнёт морщиться.

            Если же он переставал сосать материнскую грудь, чтобы заплакать, это означало, что мы допустили ошибку и зашли слишком далеко, повернув ногу в такое положение, когда связки окажутся под слишком большим напряжением. При первом крике протеста мы должны были ослабить напряжение, снять повязку и наложить новую, в то время как ребёнок снова принимался сосать грудь. Мы узнали, что если пересечь этот болевой барьер, то даже при отсутствии видимых повреждений, позднее могла появиться припухлость и снизиться пластичность.

            Используя этот метод, мы достигли впечатляющих результатов полного исправления без оперативного вмешательства. Одному ребёнку могло потребоваться до 12 процедур наложения гипсовой повязки, а каждая повязка оставалась на ноге около пяти дней – время, достаточное для того, чтобы кожа, связки и, наконец, костные клетки адаптировались к мягкому напряжению, приложенному к ним. После завершающей процедуры мы оставляли на ноге шины Дениса Броуни до тех пор, пока ребёнок не начинал ходить. Корректирующее воздействие должно было быть одновременно и мягким и настойчивым; если мы на несколько недель оставляли ногу незафиксированной, искривление возвращалось. Если лечение проходило успешно, сустав ребёнка сохранял гибкость, и нога оставалась при ходьбе в правильном положении без каких либо признаков припухлости или рубцов. В тех нескольких случаях, потребовавших хирургического вмешательства на завершающей стадии лечения, оперировать было легко из-за отсутствия на тканях рубцов.

            Благодаря своему опыту работы с искривлением ног я усвоил фундаментальный принцип физиологии клетки: мягкое настойчивое воздействие намного лучше, чем грубое исправление. Над дверью ортопедической клиники мы повесили девиз: «Постепенность закономерна». Получив профессию хирурга, специалиста по радикальному исправлению, я, тем не менее, отдаю предпочтение величайшей привилегии ассистировать телу в самоисцелении и в чудесном процессе приспособления к воздействию. Не имеет значения, насколько искусно проведена операция. После неё всегда остаётся рана, пролитая кровь и повреждённая ткань – факторы, приводящие к рубцам, которые я наблюдал у пациентов Дениса Броуни. Если я смогу убедить тело исправить себя без хирургического вмешательства, тогда каждая клетка сможет посвятить себя работе по решению настоящей проблемы, а не тех проблем, причиной которых стал я. Более медленные и мудрые изменения, производимые телом, не оставят шрамов.

            Наряду с этим я получил другой урок, урок о боли, который стал главным принципом в моей работе. В ортопедической клинике я начал прислушиваться, почти инстинктивно, к сигналам боли, посылаемым телом.

            Наш ритуал с кормящими матерями вёл нас к одной цели: он помогал нам определить болевой порог ребёнка. Я знал, что если, поворачивая ножку малышки, вызываю у неё раздражение, тогда её тело не может справиться с этим воздействием без вредных для себя последствий. Многие вещи могут раздражать ребёнка: незнакомое лицо, мокрые пелёнки, сильный шум. Однако сильное чувство голода подавляет все раздражители, кроме боли. Если я повернул её ножку настолько сильно, что это причинило ей настоящую боль, заставившую её выпустить материнскую грудь, я пересёк болевой защитный барьер. Боль защищает от любой опасности без исключения, вне зависимости от того, является ли источником опасности сам пациент или врач.

      Очень скоро я начал использовать похожие принципы, чтобы исправить закостеневшие руки прокажённых. Однако эти пациенты поставили целый ряд проблем, озадачивших меня на целое десятилетие. Я не мог прислушиваться к их боли – она у них отсутствовала.

Следующая глава

Оглавление

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.