Глава 7. Поездка в Чинглепут

Во мне можно было узнать человека; по крайней мере, у меня был обычный набор рук и ног; однако во мне можно было видеть и некий отвратительный кусок отбросов. Было что-то непристойное в том, как меня незаметно выталкивали из жизни.

Питер Гривс, прокажённый

 

            Я был доволен своей ежедневной привычной работой, связанной с преподаванием хирургии, пока д-р Роберт Кочрейн, неугомонный шотландец, призвавший меня в Индию, не внёс кардинальных изменений в раз и навсегда заведённый порядок, пригласив меня в свой лепрозорий.

            Мне было мало известно о заболевании, по которому Кочрейн был всемирно известным специалистом. Я хорошо помнил жуткую сцену из своего детства, когда отец запер нас сестрой в доме, пока сам принимал больных проказой. В Веллоре я часто видел жалких нищих с уродствами, характерными для прокажённых. «Почему вы не приходите в нашу клинику? – спрашивал я эти нищих. – Мы, по крайней мере, могли бы вас осмотреть и сделать перевязки».

            «Нет, доктор, это невозможно, – отвечали они. – Нам не позволят войти ни в одну больницу. Мы – прокажённые». Я проверил; они были правы. Веллор, как и все другие неспециализированные больницы Индии, придерживался строгого правила, запрещающего принимать больных проказой. Сотрудники больницы были уверены, что прокажённые распугают всех остальных пациентов. Я выбросил всё это из головы, пока Боб Кочрейн не настоял на моём посещении его больницы для прокажённых в Чинглепуте.

            У Боба была классическая шотландская внешность: красная кожа, голова с копной седых волос, густые брови, которыми он пользовался с максимальным эффектом. Я никогда не встречал такого энергичного, уверенного и работоспособного человека. Кроме контроля за ежедневными операциями в Чинглепутском лепрозории на тысячу пациентов, Кочрейн одновременно был исполняющим обязанности директора медицинского колледжа в Веллоре, а также возглавлял государственную программу для прокажённых во всём штате. Вставая каждый день в 5 часов утра даже в самое жаркое летнее время, он без перерывов работал до десяти часов вечера. Затем час или два своего времени он посвящал изучению Библии.

Борьба Кочрейна с проказой была, по сути дела, его крестовым походом. «Мне интересно не христианство, мне интересен Христос, а это совершенно меняет дело», – обычно говорил он. Ссылаясь на пример Иисуса, он разрушал культурные табу, протягивая руку прокажённым. Кочрейн вёл компанию, желая снять с них социальное клеймо. Он шокировал медицинскую общественность, нанимая больных проказой (случаи «выдохшейся» проказы он считал незаразными) для работы в своём доме. Один из них работал у него поваром, а другой садовником.

            Но что более важно, Кочрейн первым в Индии использовал новый сульфоновый препарат из Америки, который тормозил дальнейшее развитие проказы. Впервые мы могли предложить больным проказой реальную надежду на приостановку развития болезни, а возможно даже и на полное исцеление.

 Неожиданное потрясение

            Каждому человеку, видевшему этот лепрозорий, сразу же приходило в голову, что моделью для его постройки послужило здание шотландской церкви. Обычно прокажённые жили вне общества, формируя свои собственные сообщества неподалёку от мусорных свалок и других подобных мест. Даже сами лепрозории, как правило, помещали своих пациентов в убогих строениях вдали от населённых районов. В противоположность этому Чинглепут представлял собой обширный красивый комплекс приятных жёлтых зданий с красными черепичными крышами. Много лет назад миссионеры посадили длинные ряды манговых и тамариндовых деревьев, так что теперь Чинглепут представлял собой настоящий оазис в каменистом районе красных глин южнее Мадраса.

            Был тихий солнечный день 1947 года, когда я, наконец, посетил Боба Кочрейна в Чинглепуте. Пока мы спускались по пыльной тропинке, он завалил меня таким количеством информации о проказе, к которому я был совершенно не готов. «Она – малозаразна, – говорил он. – Только один из 20 взрослых восприимчив к проказе, остальные не смогут заразиться, даже если попытаются. Проказа всегда наводила ужас, но теперь, благодаря сульфоновым препаратам, мы можем остановить болезнь на ранней стадии. Если бы мы смогли привлечь общественность к наступлению на медицинском фронте, то закрыли бы эту брешь. Наши пациенты смогли бы возвратиться в свои общины и продолжить прежнюю жизнь».

            Между этими минилекциями Кочрейн гордо показывал мне основанную им коттеджную индустрию: ткачество, переплётное дело, обувные мастерские, огороды, столярные мастерские. Он, кажется, вообще не обращал внимания на уродливый внешний вид пациентов со стажем, однако я должен был бороться с искушением отвести свой взгляд от наиболее обезображенных лиц. У некоторых были так называемые львиные признаки проказы: плоские носы, отсутствовавшие брови и сильно увеличенные в области лба и скул кости. Некоторые пациенты настолько слабо контролировали лицевые мускулы, что мне было трудно отличить улыбку от гримасы. На глазах у многих пациентов я заметил молочно-белые плёнки с красными пятнами, и Кочрейн сообщил мне, что проказа часто приводит к слепоте.

            Однако через несколько минут я перестал смотреть на лица пациентов, поскольку моё внимание привлекли их руки. Когда мы проходили мимо, пациенты приветствовали нас так, как традиционно принято в Индии: руки подняты, ладони прижаты друг к другу перед слегка склонённой головой. Никогда в жизни я не видел так много культей и клешнеподобных рук. Укороченные пальцы выступали под неестественными углами по отношению к суставам. Я видел пальцы, изогнутые в противоположную от ладони сторону в клешнеподобном положении с ногтями, вдавленными в плоть ладони. На многих руках отсутствовал как большой, так и некоторые другие пальцы.

            В ткацкой мастерской я заметил молодого парня, увлечённо работающего на ткацком станке. Он продевал челнок через уток правой рукой, а потом протягивал левую руку, чтобы прижать новую нить к уже готовой ткани деревянным бердом. Видимо, желая похвалиться перед директором и его гостем, он работал так быстро, что в воздухе висел столб хлопковой пыли. Кочрейн, стараясь перекричать шум станка, сообщил: «Видишь, Пол, эти рабочие за стенами лепрозория просили бы милостыню. Несмотря на их мастерство, никто не осмелился бы нанять их». Я жестом прервал Боба и указал на след тёмных пятен на хлопчатобумажном полотне: «Кровь?»

            «Можно посмотреть твою руку?» – прокричал я ткачу. Он освободил педаль, положил челнок, и сразу же уровень шума в комнате упал на несколько децибел. Парень протянул искривлённую руку с укороченными пальцами. Указательный палец был короче вероятно почти на сантиметр, и когда я рассмотрел его ближе, то увидел голую кость, торчащую из грязной воспалённой раны. Юноша работал пальцем, обрезанным до кости!

            «Как ты порезался?» – спросил я. Он равнодушно ответил: «А, это ничего. У меня на пальце был прыщ, и раньше он немного кровоточил. Думаю, что ранка снова открылась». Я сделал несколько фотографий его руки, чтобы пополнить свою ортопедическую картотеку, и мы отправили парня на перевязку.

            «Здесь это настоящая проблема, – объяснил Боб, когда парень ушёл. – Эти пациенты потеряли всякую чувствительность. Они не ощущают ни прикосновения, ни боли, поэтому мы должны быть к ним очень внимательны. Они причиняют себе вред, не подозревая об этом». «Как можно не заметить такую рану?» – думал я про себя. Из исследований Томми Льюиса я знал, что на одном квадратном сантиметре кончиков пальцев находится более трёх тысячи датчиков температуры, давления и боли. Как же можно не чувствовать боль от такой раны? И, тем не менее, парень не проявлял никаких признаков дискомфорта.

            Мы продолжали осмотр, и Кочрейн, дерматолог по специальности, стал описывать тонкие различия в цвете и строении сухих пятен на коже, характерных для проказы. «Заметь, реакции в пятне и в папуле, в наросте и на диске разные», – говорил он, показывая на пациентов, чья кожа была поражена болезнью. Однако я продолжал думать про молодого ткача с кровоточащим пальцем, и бесконечная лекция начала мне надоедать.

            «Боб, я уже достаточно слышал о коже, – сказал я наконец. – Расскажи-ка мне лучше о костях. Посмотри на руки этой женщины. У неё не осталось пальцев, одна култышка. Что произошло с её пальцами? Они отпали?»

            «Прости, Пол, я не знаю», – ответил он отрывисто и возобновил свою лекцию о коже.

         Я снова его прервал. «Не знаю! Но Боб, этим людям нужны их руки, чтобы зарабатывать на жизнь. Что-то разрушает их ткани. Ты не можешь допустить, чтобы они так просто теряли свои руки».

           Брови Кочрейна поползли вверх, указывая, как я потом узнал, на последнее предупреждение перед бурей. Он ткнул мне пальцем в живот. «А кто здесь ортопед, Пол? – произнёс он требовательно. – Я дерматолог и изучал эту болезнь 25 лет. Я знаю почти всё, что можно о том, как проказа влияет на кожу. Но возвращайся в Веллор и поищи в медицинской библиотеке информацию об исследованиях костей при проказе. Могу предсказать результат твоих поисков. Ты не найдёшь ничего! Ортопеды вообще не обращают внимания на эту болезнь, хотя она калечит больше людей, чем полиомиелит и любая другая болезнь».

            Неужели в самом деле ни один из тысяч хирургов-ортопедов не проявил интереса к болезни, вызывающей такие ужасные деформации? На моём лице, вероятно, появилось выражение недоверия, потому что Кочрейн ответил так, как будто прочитал мои мысли. «Ты, Пол, думаешь о проказе, как об обычной болезни, – сказал он. – Однако врачи, как и большинство других людей, выделили её в отдельную категорию. Они смотрят на проказу, как на проклятие богов. Её до сих пор окружает ореол сверхъестественного наказания. Среди персонала лепрозориев ты найдёшь священников, миссионеров и даже сумасшедших, но редко хорошего врача и никогда специалиста-ортопеда».

            Я стоял молча, размышляя над тем, что сказал Кочрейн. Мы медленно шли по ведущей к столовой главной арочной колоннаде сомкнувшихся в вышине деревьев. Кочрейн приветственно кивал головой встречным пациентам и перекидывался с ними несколькими словами. Кажется, каждого из них он знал по имени.

            Один мужчина подал нам знак остановиться и попросил осмотреть рану на своей ноге. Он присел на корточки и попытался расстегнуть сандалии, однако своей клешневидной рукой не смог этого сделать. Каждый раз, когда он пытался зажать ремешок между большим пальцем и ладонью, чтобы его расстегнуть, тот выскальзывал из его руки. «Паралич в результате повреждения нервов, – заметил Кочрейн. – Вот что делает эта болезнь. Паралич плюс полная потеря чувствительности. Этот парень больше не чувствует ремешок, как и тот мальчишка за ткацким станком не чувствует свой повреждённый палец».

            Я попросил владельца сандалий показать мне свои руки. Он выпрямился. Сандалия  всё ещё оставалась застёгнутой. Пациент показал мне свою правую руку. Все пальцы были целыми, но явно бесполезными. Они были искривлены и находились относительно друг друга в положении, которое мне было знакомо как «клешневидная рука прокажённого». Однако когда я обследовал руку, к моему удивлению пальцы оказались мягкими и гибкими в отличие от потерявших гибкость пальцев больных артритом или другими болезнями, вызывающими деформации. Я раскрыл его ладонь и вложил свою руку между его согнутым большим пальцем и ладонью. «Сожми, – попросил я. – Так сильно, как только можешь».

            Ожидая слабого пожатия от практически парализованных мускулов, я был сильно удивлён, почувствовав пронзившую мою руку резкую боль. У этого мужчины была хватка спортсмена-силача! Ногти его согнутых пальцев как когти вонзились в мою плоть. «Стоп!» – закричал я. Он выглядел озадаченным. Должно быть он подумал: «Что за странный посетитель? Сначала просит сильно сжать его руку, а когда я исполняю его просьбу, начинает кричать».

            В тот момент я испытал больше, чем боль. Я почувствовал внезапное пробуждение, крошечный электрический импульс, сигнализирующий о начале долгого, безграничного исследования. Я интуитивно почувствовал, что наткнулся на тропу, которая должна повернуть мою жизнь в новом направлении. Это утро произвело на меня гнетущее впечатление, из-за виденных мною сотен рук, взывающих об исцелении. Как хирург, с любовью относящийся к рукам, я с грустью покачивал головой при виде такого расточительства, ибо до этого момента я считал их окончательно погибшими. И вот это рукопожатие стало для меня очевидным свидетельством того, что «бесполезная» рука таит в себе жизнь, сильные мышцы. Парализованный? Моя собственная рука до сих пор болит от его рукопожатия.

            Озадаченный взгляд пациента только прибавил таинственности. До того, как я закричал, ему и в голову не приходило, что он причинил мне боль. Он потерял связь со своими собственными руками.

 Подкрадывающаяся смерь

            Принимая брошенный Бобом Кочрейном вызов, я вернулся в Веллор и занялся поиском литературы, посвящённой ортопедической стороне проказы. Я узнал, что по оценкам во всём мире этой болезнью больны от 10 до 15 миллионов человек. Поскольку у трети из них в значительной степени пострадали руки и ноги, то возможно проказа калечит больше людей, чем любая другая болезнь. В одном из источников было высказано предположение, что проказа чаще приводит к параличу рук, чем все другие болезни вместе взятые. И, тем не менее, я смог найти только одну статью, описывающую не ампутацию, а некую хирургическую процедуру. Автором статьи был Роберт Кочрейн.

            Послеобеденное пребывание в Чинглепуте разожгло во мне интерес, который я не мог игнорировать и чувствовал себя вынужденным продолжить изучение этой жестокой болезни. Примеры паралича ставили меня в тупик, потому что они явно противоречили моему прежнему опыту. Мужчина в сандалии мог согнуть свой палец, но не мог его выпрямить; он мог, словно тисками, сжать мою руку, но не мог настолько раздвинуть свои пальцы, чтобы взять карандаш. Почему только часть его руки была парализована? Для начала мне нужно было определить, который из трёх главных нервов руки был ответственен за частичный паралич.

            Я стал раз в неделю наведываться в Чинглепут. Каждый четверг после обычного больничного обхода я садился в вечерний поезд, а затем нанимал конную повозку, чтобы на ней преодолеть последние несколько километров до лепрозория. Кочрейн предоставлял в моё распоряжение комнату для гостей, и после хорошего ночного отдыха я поднимался, чтобы целый день заниматься пациентами. После ужина с супругами Кочрейн в пятницу вечером я пораньше отправлялся в постель, предварительно поставив будильник на 4:30 утра. По субботам Боб преподавал в Веллорском медицинском колледже, так что я мог возвращаться домой вместе  ним на его автомобиле.

         Я организовал команду из лаборантов, и мы одного за другим осмотрели тысячу пациентов Чинглепута. Используя птичье перо и острую булавку, мы определяли области, чувствительные к прикосновению и к боли в различных частях руки. Потом мы измеряли амплитуду движения пальцев, запястья и повторяли эту процедуру с пальцами ног и со ступнёй. Мы записывали точную длину пальцев рук и ног, отмечая, какие пальцы укорочены и какие мышцы выглядят парализованными. Если имел место паралич лицевых мышц, мы это тоже отмечали. В наиболее интересных случаях мы делали рентгеновские снимки.

            Поскольку я проводил в Чинглепуте только один день в неделю, обследование затянулось на несколько месяцев. В самом начале я обратил внимание на очевидные случаи (как выяснилось, они составили 80%) различной степени паралича рук. Почти во всех случаях была утеряна подвижность мышц, контролируемых локтевым нервом. У сорока процентов были признаки паралича в областях, контролируемых нижней частью срединного нерва. Поразительно, но я не обнаружил признаков паралича в мышцах предплечья, находящихся под контролем верхней части срединного нерва. Из мышц, контролируемых лучевым нервом, лишь некоторые были затронуты болезнью. Мы также не нашли признаков паралича выше локтя. Это была аномалия, которую я впервые заметил у пациента, пытавшегося расстегнуть сандалии. Он мог сгибать пальцы, но не мог их выпрямить.

         Я никогда не сталкивался с такими странными случаями. При некоторых заболеваниях паралич медленно и неуклонно продвигается по телу, поражая на своём пути все нервы. В других случаях, как, например, при полиомиелите, паралич не имеет никакой системы. Проказа, похоже, с необычайной настойчивостью и очень избирательно атакует особые нервы. Что могло лежать в основе такого необычного развития болезни?

            К этому времени моя научная интуиция полностью пробудилась. Даже у пациентов, у которых проказа зашла очень далеко, некоторые нервы и мышцы оставались незатронутыми, что так ярко продемонстрировал мне человек с клешневидной рукой. Этот факт открывал привлекательную возможность хирургической коррекции. Пациент с клешневидной рукой всё ещё мог сгибать свои пальцы вовнутрь. Если бы я мог выяснить, что нужно сделать, чтобы они ещё и выпрямлялись, то он вновь обрёл бы дееспособную руку.

            Однако прежде чем начать действовать, нужно было знать о болезни намного больше. Я прочёл всю доступную мне литературу о проказе. Вскоре я понял, почему Боб был таким одержимым. Во многом благодаря невежеству и ложным предрассудкам ни одна болезнь за всю историю человечества не становилась для больного таким социальным клеймом.

            Истерическое отношение к проказе в некоторой степени проистекает из панического страха заразиться. В ветхозаветные времена у больного проказой или другим заразным кожным заболеванием «должна быть разорвана одежда, и голова его должна быть непокрыта, и до уст он должен быть закрыт и кричать: «Нечист! Нечист!»» (Левит 13:45). Больные проказой жили изолированно вне городских стен. Фактически, в большинстве стран на протяжении всей истории страх заразиться приводил к государственной политике установления карантина.

            В действительности же, и Боб Кочрейн смог убедить меня в этом, такой страх был не вполне обоснован. Заразиться проказой могут только чувствительные к ней люди, составляющие незначительное меньшинство. В 1873 году норвежский учёный Армауэр Хансен идентифицировал носителя проказы – Mycobacterium leprae, бациллу, имеющую близкое сходство с туберкулёзной палочкой. С тех пор было показано, что проказа – одно из наименее заразных из всех инфекционных заболеваний. Соотечественник Хансена Даниэль Корнелиус Даниельсен, «отец лепрологии», многие годы с экспериментальными целями пытался заразиться, вводя бациллу себе и четырём сотрудникам лаборатории путём подкожных инъекций. Эти попытки продемонстрировали невероятную смелость и ничего более. Все пятеро оказались невосприимчивыми к болезни.1

            (Загадка распространения болезни остаётся нерешённой до сего дня. Наиболее восприимчивыми к ней оказываются дети, имеющие длительный контакт с больными людьми. По этой причине во многих странах у больных родителей детей забирают. Большинство клиницистов являются сторонниками теории, что проказа передаётся через систему верхних дыхательных путей, через проникающие в нос капельки, появляющиеся в результате кашля и чихания. Повышенная забота о гигиене снижает риск заражения: работники лепрозориев, несмотря на постоянный контакт с пациентами, имеют очень низкий процент заболевших. Некоторые специалисты предполагают, что бациллы проказы живут колониями в почве. Такое предположение позволяет объяснить, почему бациллы так устойчивы в бедных странах, где люди ходят босиком и живут в домах с земляным полом. Болезнь ослабила свою хватку в Западной Европе, дававшей некогда почву для её распространения, когда уровень жизни там вырос. Подобная тенденция наблюдается сейчас и в развивающихся странах.)

            Однако общеизвестно, что проказа редко затрагивает более 1 процента населения в каждом конкретном районе. Как мне стало известно, в прилегающих к Веллору районах Индии из этого правила было всего несколько исключений. Одно из таких исключений наблюдали в 1940-х годах, когда по результатам обследования более 3% населения оказались заражены проказой.

            Большинство заражённых пациентов могут самостоятельно справиться с болезнью. Эти «туберкулоидные» случаи приводят к появлению участков омертвевшей кожи, потере чувствительности и к небольшому повреждению нервов, но не вызывают серьёзных уродств. Многие симптомы являются следствием аутоиммунной реакции организма на чужеродные бациллы.

            Однако один из каждых пяти пациентов не имеет естественного иммунитета. Эти беззащитные пациенты, называемые «лепроматозными», относятся к той категории больных, которые в итоге оказываются в местах, подобных Чинглепуту. Их тела как будто вывешивают приветственный лозунг чужеродным захватчикам, и миллиарды бацилл залегают в осаде в обильном инфильтрате, так что если бы это был любой другой вид бактерий, то для больного это означало бы неминуемую смерть. Однако проказа редко приводит к фатальному концу. Она разрушает тело, медленно ослабляя его. Мои пациенты иногда использовали для проказы местное слово, которое буквально означает «подкрадывающаяся смерть».

            На лице, на руках и ногах появляются язвы, и если ими не заниматься, инфекция может проникнуть внутрь. Пальцы на руках и ногах непонятным образом становятся всё короче. У нищих, которых я встречал на улицах Индии, язвы открытые, гноящиеся. Их ноги и руки деформированы. Не чувствуя боли, они мало беспокоятся об опасности инфекции и вместо этого используют свои раны для увеличения размера подаяния. Наиболее напористые из них иногда угрожают коснуться прохожего, если тот не даёт милостыни.

            Слепота, следующее проявление болезни, сильно осложняет жизнь прокажённого: потеряв чувствительность к боли и к прикосновению, он не может использовать свои пальцы для исследования окружающего мира и контроля за возможными опасностями.

            В процессе изучения истории проказы я исполнился чувства величайшего уважения к тем немногим святым, которые, игнорируя общественные предрассудки, за неприглядными симптомами проказы видели человека и служили ему. Веками такие люди не могли предложить больным ничего кроме простого человеческого участия. Когда в Средние века болезнь опустошала Европу, религиозные общества, посвящённые Лазарю, покровителю прокажённых, открывали приюты для больных. Работающие там смелые женщины могли всего лишь перевязать раны, сменить повязки, однако сами приюты, называемые лазаретами, помогали приостановить распространение болезни в Европе благодаря изоляции больных и улучшению условий их жизни. В XIX и XX веках миссионеры-христиане основали по всему миру, включая Чинглепут, множество колоний для прокажённых, в результате чего многие из главных научных успехов в понимании и лечении проказы пришли от миссионеров. Достижения Боба Кочрейна дополняли этот длинный список.

     В Чинглепуте введение в практику сульфона представляло собой прорыв, напоминающий ситуацию с пенициллином, свидетелем которой я стал во время обучения в медицинском университетском колледже. Предыдущий способ лечения, заключающийся в инъекции полученного путём возгонки из хаульмурового дерева масла непосредственно в поражённую область кожи пациента, имел побочные эффекты, сопоставимые по последствиям с самой болезнью. Некоторые врачи считали, что следует делать много небольших инъекций, до 320 уколов в неделю, которые приводили к размягчению и воспалению кожи. Доведённые до отчаяния больные, стараясь избежать такой процедуры, уверяли об улучшении своего состояния. Новый сульфоновый препарат имел явное преимущество, поскольку применялся в виде таблеток. К тому времени, как я начал посещать Чинглепут, после пяти лет испытаний сульфонового препарата у пациентов действительно было отмечено исчезновение активных возбудителей проказы. Проказа фактически оставляла их организм.

            Персонал, подобно Кочрейну работавший с прокажёнными долгое время, переживал чувство восторга. Пациенты больше не заразны, болезнь прошла, теоретически их можно было отпустить по домам в родные деревни. Однако надежды угасали, когда стало ясно, что односельчане отнюдь не готовы с распростёртыми объятиями принимать людей, переболевших проказой. Почти все выздоровевшие пациенты вынуждены были оставаться в Чинглепуте.

            У меня не было уверенности в том, что же я могу предложить этим пациентам, но чем больше времени я проводил среди них, тем более утверждался в мысли, что это моё призвание. Проводя свои исследования, я выслушал сотни рассказов отверженных и отчаявшихся людей. Изгнанные из дома и из деревни пациенты шли в Чинглепут, потому что им буквально некуда было больше идти. Они стали социальными изгоями просто потому, что к своему несчастью заболели страшной и непонятной болезнью. Впервые я понял человеческую трагедию проказы. При поддержке Кочрейна я ощутил дуновение надежды, что можно всё-таки изменить сложившееся трагическое положение.

 Откровение на рассвете

            После обследований, проведённых в Чинглепуте и в других лепрозориях, расположенных в окрестностях Веллора, я изучил данные, касающиеся двух тысяч пациентов. На каждую деформированную руку была заведена отдельная папка, включавшая в себя диаграмму области, потерявшей чувствительность, а также амплитуду движений наряду с рентгеновским снимком костей и фотографиями поврежденной кожи. Пример, на который я впервые обратил внимание в Чинглепуте, и который не соответствовал обычной последовательности распространения паралича, подтверждался: часто встречался паралич областей, контролируемых локтевым нервом, нередко были парализованы области, находящиеся под контролем срединного нерва, и очень редко была поражена сфера, подконтрольная радиальному нерву. Я не мог найти никакого логического объяснения тому факту, что локтевой нерв связан с параличом, в то время как срединный нерв, расположенный в двух-трёх сантиметрах от него, остаётся здоровым; или почему погибает срединный нерв в запястье, в то время, как ни один мускул, контролируемый радиальным нервом не затронут параличом.

              Моё замешательство усилилось после того, как я стал отправлять образцы тканей укороченных пальцев профессору патологии Веллора Теду Голту. Я спрашивал его: «Что не в порядке с этими тканями, Тед?» Снова и снова он мне сообщал: «Ничего Пол. Они совершенно нормальны за исключением потери нервных окончаний».

            Нормальны? Я взял несколько образцов для биопсии с пальцев, которые были короче на несколько дюймов. Оставались буквально култышки. Как они могли быть нормальными? Я с недоверием относился к сообщениям Теда, пока он не позволил мне самому посмотреть в микроскоп. Конечно, в тканях оставались шрамы от предыдущих язв, однако кости, сухожилия и мышцы выглядели прекрасно, также как и кожа, и жировая ткань. Что же служило причиной повреждения рук? Факты никак не укладывались  в стройную теорию.

            Я мечтал провести корректирующие хирургические операции на руках пациентов, у которых был парализован двигательный нерв, и у большинства из которых руки не были сильно изуродованы болезнью, потому что они были слишком слабы, чтобы привести к каким-либо проблемам. Эта группа подавала наибольшие надежды на возвращение каждого переболевшего проказой пациента к плодотворной жизни, и, всё-таки, я не осмеливался вплотную заняться этим до тех пор, пока не узнаю, почему определённые мышцы остаются здоровыми, в то время как другие парализованы. Мне нужно было знать, останутся ли некоторые из мышц «хорошими», незатронутыми болезнью, а для этого я должен был проверить поражённый нерв по всей длине руки. Безусловно, только для того, чтобы изучить состояние нервов я из этических соображений не мог проводить операцию на живом человеке. Единственным решением было анатомирование.

            Увы, в Индии анатомирование приносило больше проблем, чем решений. Мусульманские муллы запрещали расчленение тел после смерти даже с целью предоставления органов для научных исследований. Индуистская вера требовала, чтобы тело было сожжено до пепла в очищающем огне полностью, поэтому ортодоксальные индуисты противодействовали ампутации, даже если гангрена грозила привести пациента к смерти; лучше умереть сейчас, доказывали они, чем стать калекой во всех будущих инкарнациях. Чтобы обеспечить потребности в органах для трансплантации и лабораторных исследований, больница Веллора старалась убедить членов семей умершего пациента разрешить анатомирование тела. Использовались также трупы заключённых и бродяг, не имеющих семьи. (Моя жена, давшая объявление о том, что ей нужны глаза для имплантации роговицы, живо помнит стук в дверь, прозвучавший однажды поздним вечером. Открыв её, она увидела закутанную, похожую на приведение фигуру. Человек протянул ей написанную от руки записку от местного судьи, которую она прочитала при свете его фонаря: «Казнь через повешенье произойдёт на рассвете. Приходите, чтобы вырезать глаза».)

            Поскольку проказа не является смертельной болезнью, больные, как правило, живут долго. Чтобы провести анатомическое вскрытие, мы должны ожидать естественной смерти лепраматозного пациента в больнице, если родственники при этом не выдвигают религиозных возражений. Я разослал настойчивые просьбы во все больницы для прокажённых, расположенные  в пределах  досягаемости (не далее ста шестидесяти километров), чтобы мне немедленно сообщили о появлении потенциального объекта анатомирования. Я писал: «Звоните или телеграфируйте мне в любое время дня и ночи». Моя ассистентка доктор Густа Буултгенс, смешанного португальско-цейлонского происхождения, приготовила ящики с хирургическими инструментами, банки с формалином и всё прочее, что могло бы понадобиться при анатомировании. И мы принялись ждать.

            Однажды вечером после более чем месячного ожидания, в самом конце до предела заполненного операциями дня зазвонил телефон. Больной умер в Чинглепуте, расположенном в 120 километрах от Веллора. В чинглепутской больнице не было холодильной камеры, и кремацию тела планировали произвести на следующий день, но нам доступ к телу предоставлялся на всю ночь. Мы втроём: доктор Буултгенс, лаборант-паталогоанатом, индиец по происхождению, и я проглотили ужин, погрузили коробки с оборудованием в лендровер и помчались к месту назначения.

          Я особенно волновался тогда, когда на пути к Чинглепуту мы пересекали погружённые во мрак сельские районы. В Индии езда на автомобиле всегда приключение. Грузовики и легковые автомобили должны делить проезжую часть с пешеходами, запряжёнными волами повозками, велосипедистами и священными коровами (в Индии их 200 миллионов, и они имеют не подлежащее обсуждению преимущественное право прохода). Наступление ночи усугубляло волнение, потому что многочисленные воловьи повозки двигались без огней. К тому же водители индийцы проявляли своеобразную вежливость, когда видели приближающееся транспортное средство. Они на время выключали фары, чтобы не ослепить встречного водителя, потом неожиданно включали фары дальнего света, несколько раз неистово мигали, прежде чем снова его выключить. Сначала вокруг вас была абсолютная темнота, потом быстрые завораживающие вспышки света, потом снова темнота. Поскольку отсутствие света водители щедро компенсировали звуковыми сигналами, они отдавались в темноте зловещим эхом.

            Примерно на полпути к Чинглепуту я почувствовал, что становится жарко. Опустив глаза, я увидел пламя, пробивающееся через отверстие для педалей и лижущее мои обутые в сандалии ноги! Я резко отдёрнул ноги и, свернув с дороги, направил лендровер к зарослям придорожного кустарника. Мы дружно выгрузили наш багаж, едва не уронив всё в открытый колодец. Никто из нас не пострадал, и с помощью нескольких пригоршней песка мы затушили огонь. Однако, подняв капот, в свете своего фонарика я увидел оплавленный комок проводов и закопченный металл. Очевидно, чтобы слить бензин из топливной магистрали вор ослабил соединительную гайку; позднее в результате вибрации гайка открутилась, в результате чего брызги бензина из топливного насоса попадали на горячий мотор.

            Сгибаясь под тяжестью коробок с принадлежностями для анатомирования, мы вышли на дорогу. Уже перевалило за полночь, и на протяжении трёх километров мы не встретили ни одного моторизованного транспортного средства. Наконец мы добрались до миссионерской школы, где я смог разбудить учителя и нанять недовольного водителя, чтобы преодолеть оставшийся до Чинглепута отрезок пути. Мы прибыли на место в 2:30 утра, когда ни в одном из строений на территории лепрозория не было света. Потребовалось немало времени, чтобы убедить ночного сторожа позволить нам приступить к нашему сомнительному занятию. С некоторой опаской по длинной каменистой тропинке он повёл нас к подножью холма позади лепрозория. Там, после долгого пути, мы обнаружили крошечный оштукатуренный домик – место смерти. Сторож зажёг для нас фонарь – в домике не было электричества – и быстро ретировался. На деревянном столе перед нами лежал мёртвый мужчина.

            Тело пожилого мужчины было сильно деформировано: клешнеподобные руки, укороченные пальцы рук и ног, искажённые черты лица. Это был классический случай «выжженного дотла пациента»: бациллы проказы изуродовали всё, что только могли; а потом он умер. Он идеально подходил для нас.

            Мы понимали, что должны спешить. Мы обещали управляющему Чинглепута закончить свою работу до рассвета. До начала обычного религиозного ритуала оставалось 4 часа. Мы подвесили фонарь к потолочной балке, зажгли карманные фонарики, чтобы дополнительно осветить рабочее пространство, и надели резиновые фартуки и перчатки. Мы вспотели буквально через несколько секунд. Тело лежало в этой целый день освещаемой палящим солнцем непроветриваемой хижине, и мягко говоря, стремительно продвигалось к состоянию полного разложения. Окружающая обстановка – тихая лунная ночь, жара, уединённость, труп, полный микробов – всё это было достойно стать сюжетом для фильма ужасов.

            Мы распределили обязанности. Доктор Буултгенс работала на одной стороне, примерно через каждые пять сантиметров отбирая образцы нервных волокон для последующего изучения их под микроскопом. Лаборант надписывал подробные таблички и помещал каждый образец нерва в отдельную бутылочку с формалином. Работая на другой стороне, я не отбирал проб. Я хотел видеть нервы целиком, а также их точное расположение относительно костей и мышц. Быстрая грубая процедура анатомирования противоречила моим инстинктам хирурга, однако я понимал, что это тело содержит в себе то, что очень ценно для нас – нервы. Сделав длинный боковой разрез вдоль руки и ноги, я отгибал кожу, жир и мышцы, и по мере работы закреплял эти ткани сбоку от разреза.

            Почти в течение трёх часов мы быстро продвигались вперёд, углубляясь в ткани до нервов, отбирая пробы и снова скрепляя края разрезов. Мы надеялись открыть каждый периферийный нерв рук на всём пути через локоть и плечо, а также ног – через бедро до его корня, появляющегося из спинного мозга. Мы не могли сделать ни одной передышки, пока не взяли пробы от всех нервов, затронутых проказой.

            Мы почти не разговаривали. Лишь позвякивали инструменты, и снаружи доносился пронзительный звон цикад. Закончив анатомировать руки, мы приступили к работе с ногами. Завершающей стадией стало препарирование лица. Я вспомнил о проекте, над осуществлением которого работал в Кардиффе, в Уэльсе, однако на этот раз, в поисках ключа к загадке, связанной со скоротечным параличом век, я открыл только пятый и седьмой лицевые нервы.

            И вот, наконец, мы выполнили свою задачу. Я распрямился и почувствовал себя так, как будто бы меня долго били. Напряжение поездки в сочетании со склонённой в процессе анатомирования позой оказались тяжелым бременем для моей спины. Я не спал 24 часа, и мои глаза разъедал непрерывно струящийся со лба пот. Я сделал несколько глубоких вдохов. Мой нос только теперь ощутил тошнотворный запах, наполнявший крошечное помещение.

            В неверном свете керосиновой лампы только что раскрытые белые нити нервов выделялись на фоне тёмных тканей тела. Начинало светать, и разгоравшийся за вершинами холмов свет проникал в открытую дверь хижины. Носовым платком я вытер пот со лба и расправил затёкшие мышцы спины и рук. Восходящее солнце неожиданно появилось над вершинами холмов, и его лучи устремились в открытую дверь, разом выявляя всё, что лежало за пределами освещаемых карманными фонариками зон. Я переводил взгляд с одной руки мертвеца на другую, потом на его ноги, обозревая объект нашей работы. Я не приглядывался к чему-то особенно внимательно, просто сделал передышку, чтобы собраться с силами перед заключительным этапом анатомирования.

            И потом я увидел это. «Посмотрите на опухоли нервов, – сказал я доктору Буултгенс. – Вы видите, на что это похоже?» Их поразительная ненормальность сразу бросалась в глаза. Доктор Буултгенс склонилась над той стороной тела, на которой работал я, зрительно прослеживая ярко сияющий отрезок нерва, и потом с энтузиазмом кивнула. В определённых местах – за лодыжкой, сразу выше колена, а также на запястье – нервы опухли до размеров, во много раз превышающих нормальные. Опухоли также слегка выдавались на лицевом нерве, ведущем к подбородку и скуле, и были наиболее заметны непосредственно над локтем на локтевом нерве.

            Мы оба знали, что опухоли на нервных волокнах появлялись как реакция на появление бацилл проказы, однако сейчас мы ясно видели, что опухоли, как правило, появляются только в определённых местах. В самом деле, опухоли возникали только там, где нервные волокна располагались близко к поверхности кожи, а не в глубине тканей. На локтевом нерве, подвергшемся параличу, огромная опухоль возникла в области локтя. Срединный нерв, расположенный всего в двух сантиметрах от локтевого, выглядел прекрасно, возможно потому, что находился на два сантиметра глубже, под мышечной тканью.

            Впервые я почувствовал рациональное зерно, лежащее в основе загадки паралича, вызванного проказой. В конце концов, во всём этом была система: тонкие белые нервы постепенно утолщались по мере приближения к локтю, потом сжимались до нормального размера, оказываясь в глубине мышц предплечья, распухая опять там, где они обвивали запястье, слегка сужаясь в кистевых каналах руки. То же самое происходило и в ноге: всякий раз, приближаясь к поверхности, нерв распухал, в то время как его отрезок, уходящий в глубину мышечной ткани оставался нормальным. Мы с доктором Буултгенс размышляли вслух о том, что же могло служить причиной опухолей. «Может быть приповерхностные нервы более подвержены вредному воздействию?» – предположила она.

            В любом случае, беглый взгляд на этот всеохватывающий пример разъяснил одну из неразрешимых загадок: мышцы, контролируемые нервами, расположенными глубоко в тканях тела, по-видимому, не подвергаются опасности паралича. Даже у этого старика, буквально изъеденного проказой, такие мышцы оставались в хорошем состоянии и были здорового красного цвета. В противоположность этому мышцы, контролируемые нервными ответвлениями, проходящими близко к поверхности кожи, были лишь слегка розоватыми и сморщились в результате атрофии. Наличие здоровых мышц у человека, находящегося на такой глубокой стадии болезни, подтверждало моё предположение, что болезнь всегда оставляет нетронутыми определённые мышцы. Я мог теперь выбрать мышцы предплечья для использования их в восстановительной хирургии, то есть заменить ими парализованные мышцы, не боясь, что впоследствии их тоже парализует. У нас было простое руководство по выбору «хороших» мышц: использовать только те мышцы, чьи управляющие нервы не подходят близко к поверхности тела.

     Я почувствовал второе дыхание, новый прилив энергии и энтузиазма. Я сфотографировал длинные, открытые взору нервные волокна, и мы отобрали ещё несколько проб для последующего исследования. Эти образцы должны были содержать разгадку того, как болезнь разрушает нервы. Я смутно чувствовал, что мы только что натолкнулись на медицинский секрет огромной важности, однако что это было?

            После процедуры анатомирования патологоанатомы Веллора занялись трудной задачей изучения срезов наших образцов, пристально всматриваясь в то, что Хансен назвал «лягушачьей икрой», концентрирующейся в наростах при проказе, в поисках крошечной палочкообразной бациллы, помеченной красным с помощью наших химикатов. До полного решения загадки должно было пройти ещё много лет, однако, в конце концов, мы узнали, что пристрастие проказы к коленям, запястьям, скулам и подбородку не имеет никакого отношения к деформациям или к другим догадкам, осенишим нас той ночью в хижине смерти. Пришедшее, в конце концов, решение было простым: размножаясь, бациллы проказы предпочитают более низкие температуры, что преимущественно встречается близко к поверхности (это также объясняет, почему они находят убежище в яичках, мочках ушей, глазах и носовых отверстиях).

            Когда бацилла проказы двигается к нервам, расположенным в местах с более низкой температурой, таким как, например, вокруг суставов, иммунная система посылает отряды микрофагов и лимфоцитов, которые скапливаются там, вызывая опухоль внутри изолирующей оболочки нерва и перекрывая жизнеобеспечение. Опухоли нерва, которые мы видели в мерцающем свете фонарей, являлись фактическим свидетельством самозащиты организма в ответ на неприятельское вторжение.

     Мы не в полной мере оценили то, что нам открылось в том душном импровизированном морге в Чинглепуте. Если бы это произошло, возможно мы ликовали бы по этому поводу более эмоционально (Пифагор, доказав теорему, пожертвовал богам, пославшим ему эту идею, целую сотню быков!). Мы же просто зашили труп, и едва передвигая ноги, потащились на завтрак к дому Боба Кочрейна, потом одолжили автомобиль и вернулись в Веллор, проехав мимо нашего обугленного лендровера.

Следующая глава

Оглавление

 

  1. Хансон потерпел такую же неудачу в последующих попытках передать бациллу. После неудачных опытов с кроликами, он начал эксперименты на человеке, вводя микробы проказы в роговицу глаза пациентки. Женщина не заразилась проказой, однако после инъекции продолжала ощущать боль и сообщила обо всём властям. За это нарушение этики Хансену навсегда было запрещено работать в больницах Норвегии.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.