Глава 1. Кошмар жизни без боли

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

Шекспир, «Ромео и Джульетта»

          У моей четырёхлетней пациентки Тани были тёмные блестящие глаза, кудрявые волосы и шаловливая улыбка. Обследование проводилось в национальном лепрозории города Карвилла, штат Луизиана. Мать девочки хотела знать, чем больна её дочь. Между девочкой и матерью чувствовалось напряжённость, однако я заметил, что Таня ничуть не выглядела испуганной. Она сидела на краю стола с мягкой обивкой и невозмутимо наблюдала за тем, как я снимал с её ног окровавленные бинты.

            Обследуя её левую опухшую лодыжку, я обнаружил, что ступня свободно поворачивается, что свидетельствовало о глубоком вывихе. При неестественном повороте ступни я содрогнулся, однако Таня оставалась спокойной. Заканчивая удаление бинтов и желая разрядить обстановку, я спросил: «Моя юная леди, ты, конечно же, хочешь, чтобы эти болячки поскорее зажили, и ты снова смогла бы носить свои туфельки?» Таня засмеялась, и мне показалось странным, что она не плакала и не пыталась отдёрнуть ногу, когда я снимал последние, прилегающие к больному месту бинты. Со скучающим выражением лица она разглядывала помещение.

            Сняв последние бинты, я обнаружил на подошвах обеих ног сильно инфицированные язвы. Я касался больных мест как можно осторожнее, одновременно наблюдая за реакцией на Танином лице. Однако она не обращала никакого внимания на мои действия. Зонд легко проходил сквозь мягкую некротическую ткань, и я даже смог увидеть проблеск голой кости. И снова никакой реакции.

            В то время как я размышлял над состоянием девочки, её мать рассказывала мне Танину историю. «Пока она была младенцем, всё казалось прекрасным. Возможно, девочка была слишком активной, но совершенно нормальной. Никогда не забуду тот момент, когда я впервые поняла, что у неё серьёзные проблемы. Тане тогда было семнадцать или восемнадцать месяцев. Обычно я постоянно была рядом с ней, но в тот день я оставила её в манеже, чтобы ответить на телефонный звонок. Она оставалась спокойной, и я решила поужинать. Она с удовольствием играла сама с собой. Я слышала, как она смеётся и воркует. Я улыбалась про себя, размышляя о том, что за новую проказу она изобрела».

            «Когда через несколько минут я вошла в комнату, то увидела, что Таня сидит на дне манежа и пальцем вырисовывает красные завитки на белом пластиковом покрытии. В первый момент я не поняла, что происходит, но, подойдя ближе, вскрикнула. Это было ужасно. Кончик Таниного пальца был повреждён и кровоточил, и она разрисовывала дно манежа собственной кровью».

«Я закричала: «Таня, что случилось?» Она улыбнулась мне, и я увидела следы крови на её зубках. Она надкусила кончик своего собственного пальца, и кровь стала её игрушкой».

            Как рассказала Танина мама, последующие несколько месяцев они с мужем тщетно пытались убедить свою дочь не кусать собственные пальцы. Шлепки и другие физические наказания только смешили ребёнка. Она, в самом деле, казалась невосприимчивой к любым наказаниям. Чтобы добиться своего, она просто подносила палец к зубам, делая вид, что кусает его, и её родители сразу же капитулировали. Ужас родителей перешёл в отчаяние, когда ранки одна за другой непостижимым образом стали появляться на Таниных пальчиках.

            Танина мама пересказывала эту историю ровным, спокойным голосом, как будто смирившись с ненормальной ситуацией, что должна растить ребёнка, у которого отсутствует инстинкт самосохранения. В довершение ко всему, теперь она мать-одиночка. После года неудачных попыток совладать с Таней муж оставил семью. «Если ты настаиваешь на том, чтобы оставить Таню дома, то уйду я, – объявил он. – Мы произвели на свет чудовище».

            Таня совсем не выглядела чудовищем. Если не считать болячек на ногах и укороченных пальцев, она выглядела как обычный здоровый четырёхлетний ребёнок. Я спросил об её болячках на ногах. «Они появились, как только она научилась ходить, – ответила мать. – Когда она наступала на гвоздь или на кнопку, то даже не пыталась вытащить их из ноги. Сейчас я проверяю её ноги каждый вечер и часто нахожу новые ранки и открытые язвы. Если она подворачивает лодыжку, то не хромает, поэтому лодыжка подворачивается снова и снова. Ортопед сказал мне, что её суставу постоянно угрожает опасность. Когда мы забинтовываем её ноги, чтобы предохранить их от повреждений, то иногда в припадке гнева Таня рвёт бинты. Однажды она своими руками сорвала гипсовую повязку».

            Танина мать обратилась ко мне по рекомендации ортопеда. «Я слышала, что у пациентов вашего лепрозория такие же проблемы с ногами, – сказала она. – Может быть, у моей дочери проказа? Можете ли Вы вылечить её руки и ноги?» Она говорила всё это с печальным и безнадёжным выражением, которое я часто наблюдал у родителей своих юных пациентов и которое тяжким бременем ложится на сердце врача. Я сел и осторожно попытался обрисовать Танино состояние.

            Увы, я не мог сколько-нибудь обнадёжить или утешить Танину маму. Конечно, я должен провести дополнительные анализы, но кажется практически бесспорным, что у Тани редкое генетическое нарушение, обычно называемое «врождённой нечувствительностью к боли». Девочка здорова во всех отношениях за исключением одного: она не чувствует боли. Нервы на её руках и ногах передают информацию об изменениях в давлении на кожу и о температуре. Она чувствует некое покалывание, когда обжигается или кусает собственный палец, однако в этом нет и намёка на неприятные ощущения. У Тани отсутствует всякое представление о боли. Её скорее радует ощущение покалывания, особенно когда всё это производит такое сильное воздействие на окружающих.

            «Мы можем вылечить её раны, – сказал я. – Но внутри Тани нет системы предупреждения, предохраняющей её от других повреждений. С этим ничего нельзя поделать до тех пор, пока Таня сама не осознает серьёзность проблемы и не начнёт сознательно беречь себя».

            Спустя семь лет Танина мама позвонила мне из Сент-Луиса. Одиннадцатилетняя Таня влачила жалкое существование в специализированной больнице. Ей ампутировали обе ноги, потому что она отказывалась носить специальную обувь, что в сочетании с её неспособностью хромать и переменять положение тела в положении стоя (поскольку она не чувствовала никаких неудобств) приводило к непомерному давлению на её суставы. Таня также потеряла почти все свои пальцы. Её руки в локтевых суставах почти постоянно были вывихнуты. Язвы на руках и обрубках ампутированных ног практически не заживали. Язык был изуродован и покрыт ужасными шрамами из-за привычки постоянно жевать его.

            Отец назвал свою дочь чудовищем. Однако Таня не чудовище. Фактически, её жизнь, это экстремальный пример жизни без боли.

 В отсутствии системы предупреждения

            Танин случай встречается редко, однако проказа, диабет, алкоголизм, рассеянный склероз, расстройство нервной системы и повреждение спинного мозга также могут привести к необычайно опасному состоянию: нечувствительности к боли. Звучит как парадокс, что в то время как большинство из нас ждут от фармакологов и врачей обезболивающих средств, эти люди живут в постоянной опасности из-за отсутствия боли.

            Впервые я узнал о нечувствительности к боли, когда занялся лечением проказы, которой по всему миру больны более 12 миллионов человек. Проказа всегда вызывала страх, граничащий с истерией, главным образом вследствие ужасного обезображивания внешности больного, если того не лечили. У прокажённых проваливаются носы, опухают мочки ушей, со временем они теряют пальцы рук и ног, а потом и сами руки и ноги. Многие слепнут.

            Работая с пациентами в Индии, я поставил под вопрос предположение медиков, что к такому обезображиванию внешности больных приводит сама проказа. Действительно ли больные гниют заживо? А может быть, как и у Тани, причина лежит в нечувствительности к боли? Возможно, прокажённые просто невольно разрушают самих себя по той простой причине, что у них отсутствует система предупреждения об опасности? Продолжая искать подтверждение этой теории, я посетил крупную больницу для прокажённых в Новой Гвинее, где наблюдал две мрачные сцены, до сих пор стоящие у меня перед глазами.

            В деревне, расположенной неподалёку от лепрозория, женщина пекла на углях сладкий картофель. Насадив клубень на острую палку, она медленно поворачивала его над огнём, как на вертеле. Однако клубень, соскользнув с палки,  упал в костёр, и я наблюдал, как женщина безуспешно пыталась вернуть его на место, с каждым движением всё глубже закапывая картофелину в раскалённые угли. Пожав, в конце концов, плечами, она повернулась к сидящему неподалёку на корточках старику. По её действиям он, очевидно, понял, чего от него хотят. Шаркающей походкой он подошёл к костру, разгрёб рукою горячие угли, отыскал клубень и вернулся на своё место.

            Будучи хирургом, специализирующимся по рукам, я пришёл в ужас. Всё произошло слишком быстро, и я не успел вмешаться, однако сразу же подойдя к старику, я обследовал его руки. На левой руке у него не было пальцев, одни лишь заскорузлые култышки, покрытые сочащимися волдырями, а также шрамы от старых ран. Было совершенно ясно, что он не в первый раз суёт свою руку в огонь. Я прочитал ему целую лекцию о необходимости беречь свои руки, однако по апатичной реакции понял, что едва ли он меня послушает.

            Через несколько дней я проводил практическое занятие в соседнем лепрозории. О моём приходе объявили заранее, и в назначенное время служащие позвонили в громкий колокол, чтобы собрать пациентов. Вместе с другими сотрудниками я находился во дворе больницы. Сразу же после звонка к нам направились толпы людей, высыпавшие из хижин и бараков.

            Нетерпеливый молодой пациент на костылях привлёк моё внимание тем, что очень торопился пересечь двор, держа на весу свою забинтованную левую ногу. Хотя он отчаянно спешил, более шустрые пациенты вскоре обогнали его. И вот я увидел, как, сунув костыли под мышку, он побежал на обеих ногах, сильно заваливаясь на бок, и стараясь привлечь наше внимание. Он остановился в первых рядах, победно улыбаясь, тяжело дыша и опираясь на свои костыли.

            Судя по тому, как он бежал, я понял, что произошло нечто ужасное. Подойдя к нему, я увидел мокрые от крови бинты, а его левая нога свободно болталась из стороны в сторону. Бег на вывихнутой лодыжке привёл к тому, что давление на край кости его ноги оказалось чрезмерным, и кожа лопнула от напряжения. При беге он опирался на конец своей большой берцовой кости, и при каждом шаге голая кость утопала в земле. Медсёстры строго отчитали юношу, однако он явно гордился своим достижением. Я наклонился, чтобы осмотреть его ногу и увидел, что небольшие камешки и веточки через край кости проникли в полость, заполненную костным мозгом. Впоследствии ничего не оставалось, как только ампутировать его ногу ниже колена.

            Эти две сцены долго преследовали меня. Закрыв глаза, я и сейчас вижу два выражения: одно равнодушное – на лице старика, достающего клубень сладкого картофеля из костра, а другое – чрезвычайно радостное на лице бегущего через больничный двор юноши. Первый, в конце концов, потерял свою руку, а второй – ногу. Их объединяло то, что они с полным безразличием разрушали самих себя.

 Устрашающая перспектива

            Я всегда воспринимал себя как врача, имеющего дело с пациентами, лишёнными болевых ощущений, но никогда не представлял самого себя на их месте. До 1953 года. По окончанию финансируемой Фондом Рокфеллера программы обучения, я несколько дней провёл в Нью-Йорке в ожидании отплытия океанского лайнера Иль-де Франс, на котором собирался вернуться в Англию. Я остановился в дешёвой студенческой гостинице и готовился к выступлению, назначенному на следующий день в Американской миссии для прокажённых. Четыре месяца путешествий не прошли даром. Я устал, был беспокоен и едва мог собраться с мыслями. Хотя ночью я спал неважно, на следующее утро я чувствовал себя немного лучше. Усилием воли я заставил себя выполнить принятые на себя обязательства и выступил со своим докладом, борясь с накатывающими волнами тошноты и головокружения.

            Возвращаясь в свою гостиницу во второй половине дня на метро, я, должно быть, упал в обморок. Придя в сознание, я увидел, что лежу на полу покачивающегося на ходу вагона поезда. Окружающие меня пассажиры старательно отводили от меня глаза, и никто не предложил мне никакой помощи. Возможно, они думали, что я пьян.

            Сам не знаю, как я вышел на нужной остановке и добрался до своей гостиницы. Я смутно понимал, что должен позвонить врачу, однако в моей дешёвой комнате не было телефона. Охваченный лихорадкой, я повалился на кровать и так провалялся до следующего дня. Я часто просыпался, таращил глаза на незнакомую обстановку, пытался встать, потом снова валился на постель. В конце дня я позвал служащего гостиницы и дал ему денег, чтобы он купил мне апельсинового сока, молока и аспирина.

            Следующие шесть дней я не выходил из своего номера. Добросовестный служащий гостиницы ежедневно навещал меня и пополнял мои запасы, а больше я никого не видел. Я то засыпал, то просыпался, сознание то уходило, то вновь возвращалось ко мне. Во сне я разъезжал по Индии на водяном буйволе, и разгуливал по Лондону на ходулях. Временами я видел во сне жену и детей, а временами не был уверен, есть ли у меня вообще семья. Я не мог собраться с мыслями, и у меня не было физических сил спуститься по лестнице к телефону и попросить помощи, а также отменить назначенные встречи. Целыми днями я лежал в комнате с наглухо занавешенным окном, темной, как могила.

            На шестой день дверь моей комнаты распахнулась, и в ослепительном свете проёма я едва смог различить знакомую фигуру д-ра Юджина Келлерсбергера из Американской миссии для прокажённых. Он улыбался и в каждой руке держал по бумажному пакету с продуктами. В тот момент д-р Келлерсбергер показался мне ангелом, посланным с небес. «Как Вы меня разыскали?» – спросил я слабым голосом.

            Д-р Келлерсбергер сказал мне, что во время последнего посещения миссии я выглядел больным. Через несколько дней он позвонил хирургу, с которым, насколько ему было известно, я должен был встретиться. От него он узнал, что на встречу я не пришёл. Обеспокоенный этим, он взял в руки телефонный справочник и стал по списку обзванивать все гостиницы, пока не нашёл меня. «Брэнд? Да, он остановился у нас, – сказал ему управляющий отелем. – Странный парень. Целыми днями не выходит из своей комнаты и живёт на апельсиновом соке, молоке и аспирине».

            Определив, что у меня ни что иное, как тяжёлая форма гриппа, Келлерсбергер организовал для меня усиленное питание и заботился обо мне все последующие дни моего пребывания в Соединённых Штатах. Будучи всё ещё слабым, едва держась на ногах, я всё-таки решил, как и планировал ранее, отплыть на Иль-де Франс.

            Несмотря на то, что во время плаванья я отдыхал, тем не менее, когда мы через семь дней причалили в Саутгемптоне, я понял, что не смогу справиться со своим багажом. При малейшем усилии я обливался потом. С помощью носильщика, я сел в поезд, отходящий в Лондон, прикорнув у окна тесного купе. Виды за окном совершенно не интересовали меня. Единственное, чего я хотел, это чтобы моё бесконечное путешествие наконец-то закончилось. Я добрался до дома своей тёти совершенно вымотанный физически и эмоционально.

            И вот началась самая тёмная ночь в моей жизни. Разуваясь, перед тем, как лечь в постель, я вдруг застыл, будто поражённый молнией. Ступни моих ног потеряли чувствительность. Я сел в кресло, мои мысли мешались. Возможно, это был обман чувств. Я закрыл глаза и надавил себе на пятку концом шариковой ручки. Ничего. Никаких ощущений во всей пятке.

            Смертельный страх, хуже всякой морской болезни пронзил все мои внутренности. Неужели это всё-таки случилось? Каждый специалист по проказе знает, что потеря болевых ощущений является одним из симптомов болезни. Неужели произошло ужасное превращение врача, лечащего проказу, в больного проказой? Я неловко встал и начал переступать с одной бесчувственной ноги на другую. Отыскав в чемодане швейную иглу, я снова сел и уколол ногу ниже лодыжки. Никакой боли. Я вонзил иглу глубже, надеясь на ответную реакцию, но её не было. Из сделанного мною укола медленно показалось тёмное пятнышко крови. Сжав лицо руками, я содрогнулся, страстно желая ощутить боль, которой не было.

            Думаю, что я всегда боялся этого момента. В самом начале своей работы с прокажёнными во время каждого приёма ванны я тщательно осматривал свою кожу в поисках пятен. Я знал, что так делает большинство работников лепрозориев, несмотря на ничтожные шансы заразиться.

Лёгкий стук в дверь вывел меня из задумчивости. Я вскочил. «У тебя там всё в порядке, Пол? – спросила тётя. – Не хочешь ли горячего чаю?» Я невольно поймал себя на том, что отвечаю точно так же, как мои пациенты, которым только что поставили диагноз – проказа. Я покрыл себя защитной бронёй. «Всё в порядке, тётя, – ответил я нарочито бодрым голосом. – Мне просто надо отдохнуть. Путь был таким длинным». Однако отдых в ту ночь не удался. Я лежал на кровати, не раздеваясь, сняв только обувь и носки, покрываясь испариной и тяжело дыша.

С этой ночи всё изменится. До этого я боролся с предубеждением против прокажённых. Я высмеивал саму возможность заразиться, убеждая своих подчинённых, что им почти нечего бояться. Но вот теперь история моего заражения распространится среди сотрудников всех лепрозориев. К чему это приведёт?

            Во что превратится моя жизнь? Когда-то я отправлялся в Индию с уверенностью, что буду служить Богу, помогая облегчить людские страдания. Следует ли мне теперь остаться в Англии и затаиться, чтобы не поднимать суматохи? Конечно, я должен жить отдельно от семьи, потому что дети чрезвычайно восприимчивы к инфекции. Как бойко я убеждал пациентов не обращать внимания на шрамы, и начать новую жизнь… Добро пожаловать в общество отверженных.

            Я слишком хорошо знал, чего следует ожидать. Картотека в моём рабочем кабинете была полна диаграмм, демонстрирующих постепенное движение к потере чувствительности. Теперь обычные радости жизни должны уйти. Погладить собаку, ощутить шелковистость прекрасной ткани, обнять ребёнка – вскоре между этими ощущениями не будет никакой разницы, потому что они просто перестанут существовать.

            Разумом я старался отогнать все свои страхи, напоминая себе, что сульфон должен остановить болезнь. Однако я уже утратил чувствительность части нервных окончаний на ступнях ног. Возможно, очередь за нервными окончаниями рук. Руки были основой моей профессии. Если пропадёт тонкая чувствительность моих пальцев, я, скорее всего, не смогу пользоваться скальпелем. Моя карьера хирурга быстро закончится. Я уже принял проказу, как часть жизни, моей жизни.

            Наконец рассвело, и я, совершенно не отдохнувший и полный отчаяния, встал с постели. Посмотрев в зеркало на своё небритое лицо, я проверил нос и мочки ушей, отыскивая признаки болезни. За ночь врач взял во мне верх. Я не должен поддаваться панике. Поскольку я знаю об этом заболевании больше, чем обычные врачи в Лондоне, то выбор курса лечения зависит только от меня. Во-первых, я должен составить карту поражённых областей, потерявших чувствительность, чтобы понять, как далеко зашла болезнь. Я сел и, глубоко вздохнув, вонзил конец швейной иглы в пятку – и вскрикнул.

            Никогда ещё я не испытывал такого восхитительного ощущения, как этот живой, ошеломляющий толчок боли. Я смеялся над своей глупостью. Конечно же! Теперь всё совершенно ясно. Когда я, сгорбившись, сидел в вагоне поезда, моё уставшее тело было слишком слабо для обычно непрекращающихся смен положения тела, поэтому я невольно перекрыл обеспечение кровью главной ветви седалищного нерва своей ноги, вызвав её временное онемение. Временное! За ночь нерв привёл себя в порядок и теперь добросовестно посылал известия о боли, прикосновении, холоде и тепле. Проказы не было, был только совершенно измотанный путешественник, доведённый до невроза болезнью и усталостью.

            Та бессонная ночь стала для меня поворотной. Я лишь слегка приоткрыл для себя завесу над жизнью без прикосновения и боли, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать страх и одиночество. Моя онемевшая нога показалась чужеродным придатком к моему телу. Когда я переносил на неё тяжесть всего тела, она не ощущала никаких изменений в своём положении. Никогда не забуду отчаяния, вызванного полной потерей чувствительности, подобной смерти.

            Противоположное этому чувство я испытал, когда наутро узнал о возвращении своей ноги к жизни. Я преодолел пропасть и вернулся к нормальной жизни. Я прошептал: «Спасибо, Боже, за боль!». С тех пор я повторял это сотни раз. Некоторым людям такая молитва может показаться странной, противоречивой или даже мазохистской. Она вырвалась из моих уст, как невольный порыв благодарности. Ибо я впервые понял, как жертвы проказы могут завидовать тем из нас, кто чувствует боль.

            Я вернулся в Индию с новой решимостью противостоять проказе и помогать своим пациентам компенсировать то, что они утратили. Фактически, я стал профессиональным лоббистом боли.

 Диссонирующие трети

            Моя профессиональная жизнь вращалась вокруг темы боли, и, живя в разных культурах, я с близкого расстояния наблюдал различия в отношении к ней. Мою жизнь можно разделить приблизительно на три периода: 27 лет в Индии, 25 – в Англии и свыше 27 лет в Соединённых Штатах. И в каждом из перечисленных сообществ я узнавал о боли нечто новое.

Я оказался в Лондонской интернатуре в самые тяжёлые дни бомбардировок, когда Люфтваффе превращала непокорный город в развалины. В то время физические трудности были постоянным сопровождением, основной темой большинства разговоров. Они не сходили с заголовков первых страниц газет. И, тем не менее, впоследствии я не встречал более жизнерадостных людей, чем в те тяжёлые времена. Недавно я прочитал, что 60% жителей Лондона, переживших бомбардировки, вспоминают это время, как самый счастливый период своей жизни.

            После войны я переехал в Индию, когда она только что пережила раскол нации. И в этой стране нищеты и повсеместного страдания я узнал, что боль можно переносить с достоинством и спокойствием. Именно там я начал лечить прокажённых, изгоев общества, чья трагедия вытекала из нечувствительности к физической боли.

            Позднее в Соединённых Штатах, в стране, чья война за независимость происходила в том числе и за право «на счастье», я столкнулся с обществом, желающим избежать боли любой ценой. Пациенты жили в таких комфортных условиях, каких я прежде нигде не встречал, но, по всей видимости, они были гораздо менее подготовлены к страданию и воспринимали его намного более трагически. Сейчас в Соединённых Штатах ежегодно обезболивающих средств производится на 63 миллиарда долларов, а по телепрограммам рекламируют всё более качественные и эффективные средства обезболивания. Один из рекламных роликов тупо провозглашает: «У меня нет времени на боль».

            Каждая из этих групп людей: жители Лондона, стойко переносившие страдания ради благого дела, индийцы, ожидающие страданий и научившиеся не бояться их, и американцы, страдающие меньше, но больше боящиеся страдания – помогли мне сформировать свой взгляд на эту таинственную сторону человеческого существования. Большинство из нас рано или поздно однажды испытают сильную боль. И я убеждён, что её воздействие на нас будет определяться заранее сформированным в нас отношением к ней. Из этого убеждения и возникла данная книга.

            Много лет работая с людьми, страдающими от боли и с пациентами, у которых отсутствовали болевые ощущения, я постоянно размышлял о боли. Для написания книги я выбрал форму воспоминаний со всеми отступлениями и повторениями, ибо именно так я узнавал о боли – не систематически, но на основе собственного опыта. Боль не является абстрактным понятием; нет ощущения более личного, более назойливого. Случаи из моего далёкого прошлого, о которых я буду говорить, покажутся разрозненными, как всегда случается в подобных случаях, однако в действительности они помогут сформировать совершенно новую точку зрения.

            Готов признать, что годы работы с людьми, лишёнными болевых ощущений, сформировали у меня одностороннее видение проблемы. Сейчас я считаю боль одной из самых важных характеристик общего замысла человеческого тела, и если бы я мог выбрать только один дар для своих пациентов, больных проказой, то это был бы дар боли. (В сущности, группа учёных, которой я руководил, потратила более миллиона долларов на попытку создания искусственной болевой системы. Работы над проектом были прекращены, когда стало совершенно очевидно, что мы не сможем воспроизвести сложнейшую инженерную систему, стоящую на страже здоровья человеческого тела.)

            В нашей жизни не много переживаний более универсальных, чем боль, которая подобно магме бурлит под корой повседневной жизни. Мне хорошо известно общепринятое, особенно в западном обществе, отношение к боли. Дж.К. Хуисменс отзывается о физической боли, как о «бесполезной, несправедливой, непостижимой и неуместной гадости». Невролог Рассел Мартин добавляет: «Боль жадно, грубо и подло истощает человека. Она жестока, пагубна и часто нескончаема и, согласно своему латинскому корню poena, является физическим наказанием для каждого из нас, в конечном счёте, страдающего за возможность быть живым».

            Подобные жалобы я слышал и от своих пациентов. Мои собственные встречи с болью, также впрочем, как и с ужасающими случаями нечувствительности к боли, породили во мне отношение изумления и благодарности. Я совершенно не желаю, и даже не могу себе представить жизнь без боли. По этой причине я бросаю вызов сложившимся представлениям в попытке восстановить баланс в нашем отношении к боли.

            В болезни род человеческий имеет наряду со всеми другими преимуществами привилегию боли. Мы обладаем уникальной способностью выйти за рамки своего я, отойти от самосозерцания, например, посредством чтения книги о боли или воспоминания прошлых испытаний. Некоторые случаи боли, например боль, вызванная горем или эмоциональной травмой, не связаны с физическими причинами. Они являются состоянием ума, созданного алхимией мозга. Эти продукты сознания наполняют страданием ум, когда тело в этом уже не нуждается. Кроме того, они дают возможность встать на такую точку зрения, которая изменит само виденье переживания боли. Мы можем научиться справляться с ней и даже побеждать её.

Следующая глава

Оглавление

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.