Глава 2. Горы смерти

Болезнь это врач, которому мы уделяем наибольшее внимание:
доброте, знанию мы даём только обещания: боли мы повинуемся.

Марсель Пруст

            В возрасте восьми лет я вместе со всей нашей семьёй возвращался домой из Мадраса, наблюдая из вагона поезда сцены деревенской жизни Индии. Деревенская жизнь казалась мне необыкновенной и полной приключений. Голые дети резвились в оросительных каналах, брызгая друг в друга водой. Их отцы в одних лишь ситцевых набедренных повязках работали на полях, пасли коз, на своих плечах переносили грузы с помощью коромысел из бамбука. Женщины, свободно обёрнутые в сари, шли по тропинкам с большими подносами на голове, полными сухих навозных лепёшек.

            Мы ехали на поезде целый день. После обеда я вздремнул, однако на закате, когда солнце сменило свой ослепительно белый свет на мягкий оранжевый, я снова занял свой пост у окна. Это было моё любимое время дня в Индии. Огромные сияющие листья бананов трепетали под первым порывом вечернего бриза. Рисовые поля блестели подобно изумрудам. Даже пыль отливала золотом.

            Мы с сестрой соревновались в том, кто первым увидит наши родные холмы, на которых мы жили. В тот раз я увидел их первым. С того момента наши глаза были прикованы к горизонту, бледной извилистой голубой линии, которая постепенно становилась чётче, а её цвет превращался в жемчужный. Когда мы подъехали ближе к подножью холмов, я увидел белые индуистские храмы, сияющие в лучах заходящего солнца. Непосредственно перед заходом солнца я смог разглядеть пять горных цепей, в том числе и хребет Колли Малайи – наше местожительство. На последней остановке мы сошли с поезда, и сначала сели в автобус, а потом на запряжённую волами повозку, засветло доставившую нас в город, в котором нам предстояло провести последнюю ночь на равнине. Я рано отправился в постель, чтобы набраться сил для последующего подъёма в горы.

            Современные путешественники попадают в горы Колли по живописному шоссе с 70 поворотами (каждый снабжён красивой табличкой: 38/70, 39/70, 40/70). Однако ребёнком я взбирался по крутой, скользкой тропинке пешком или ехал в полотняном сооружении, называемом дболи и висящем на бамбуковых шестах, покоящихся на плечах носильщиков. Наблюдая на уровне своих глаз блестящие ноги носильщиков, я видел пальцы ног, погружающиеся в грязь, бёдра и икры, папоротники и густые кусты лантана. Особенно внимательно я рассматривал крошечных пиявок, тонких, как шёлковые нити, пикирующих с кустов и впивающихся в ноги носильщиков и постепенно наполняющихся кровью. Носильщики, казалось, не обращали на это никакого внимания (пиявки вводят специальное обезболивающее средство, регулирующее свёртываемость крови), но из-за резкой неприязни к ним мы с сестрой каждые несколько минут с беспокойством осматривали свои ноги в поисках непрошеных гостей.

            Наконец мы прибыли в наш уединённый посёлок на самой вершине Колли Малайи, расположенный на высоте тысячи двухсот метров над уровнем моря. Носильщики выгрузили наши вещи на крыльцо деревянного бунгало, в котором я жил со дня своего рождения в 1914 году.

 Общий язык

            Мои родители приехали в Индию в качестве миссионеров и сначала жили в миссии на равнине. Хотя мой отец, прежде всего, учился на строителя, он вместе с моей матерью дополнительно прошёл ускоренный курс медицины. Когда известие о них распространилось в округе, местные жители стали называть их обоих докторами, а за дверью их жилища выстраивалась неизменная очередь больных. Слухи о врачебном искусстве иностранцев достигли и пяти горных хребтов, из которых Колли Малайи был самым таинственным и устрашающим: таинственным, потому что немногие из жителей равнины смогли взобраться выше пояса облаков, обычно укрывающих вершины Колли, и устрашающим, потому что эта климатическая зона приютила комаров Anopheles, переносчиков малярии. Само название Колли Малайи означает «горы смерти». Говорили, что одна ночь, проведённая в этих горах, может стать причиной смертельной лихорадки.

            Несмотря на эти предупреждения, мои родители переехали в горы, где, как они слышали, двадцать тысяч человек жили без всякой медицинской помощи. Они поселились в доме, выстроенном в основном руками моего отца. (Шесть плотников пришли с равнины, чтобы помогать ему, однако пятеро из них скоро сбежали, боясь лихорадки.) Прежде всего, мои родители открыли больницу, школу и церковь, используя землю в качестве материала для возведения стен. Они также выделили помещение для брошенных детей. Жители горных племён оставляли нежеланных детей у дороги – так что, в конце концов, образовалось нечто похожее на детский дом.

            Для ребёнка горы Колли были раем. Я босиком бегал по каменистым склонам и лазил по деревьям до тех пор, пока моя одежда не покрывалась слоем древесной смолы. Местные мальчишки учили меня прыгать, подобно обезьяне, на спины водяных буйволов и кататься на них по полям. На рисовых полях мы крались как ящерицы и квакали как лягушки, пока Тата, охраняющий рисовые террасы, не прогонял нас.

            Я делал свои школьные уроки в доме, сооружённом в кроне дерева; моя мать привязывала мои задания к верёвке и тянула её до тех пор, пока они не достигали моей личной классной комнаты, расположенной на хлебном дереве. Мой отец открывал мне тайны природы: он рассказывал о термитах, от которых защитил дом, построив его на сваях, покрытых перевёрнутыми сковородками, о гекконах с лапками-присосками, взбирающихся по стенам моей спальни, о проворных птицах-портных, сшивающих листья клювами и использующих траву в качестве швейных ниток.

            Однажды папа привёл меня к колонии термитов, к их высоким горам, выстроившимся рядами, подобно трубам органа, и вырезал большое отверстие, чтобы показать мне сводчатые колонны и извилистые ходы внутри. Мы лежали рядом на животах, подперев подбородки руками, и наблюдали за тем, как насекомые проворно восстанавливают своё архитектурное чудо. Десятки тысяч лапок трудились вместе, словно ими руководил один мозг, все в едином порыве, кроме королевы, большой и круглой, как сосиска, самозабвенно откладывающей яйца.

            Для развлечения я держал у себя плотоядное растение росянку, ярко зелёную с красным оттенком, закрывающуюся, когда я бросал внутрь неё муху. Во время послеобеденного отдыха я слушал шуршание крыс и зелёных змей, копошащихся в потолочных стропилах и за плитой. Иногда по ночам я читал при свете светлячков, придерживая книгу банкой, наполненной светящимися червячками и жучками.

            Не могу себе представить лучшего окружения для изучения природы и в особенности природы боли. Всё было рядом, в том числе и наша ежедневная пища. Наш повар не покупал уже зарезанного цыплёнка, упакованного в целлофан, а выбирал его в загоне и отрубал ему пронзительно кричащую голову. Я наблюдал за сумасшедшим бегом цыплёнка, пока кровь не переставали бить струёй; тогда я нёс его на кухню, чтобы ощипать. Когда приходило время резать козу, собирались все соседи, чтобы посмотреть, как мясник перерезает ей горло, снимает шкуру и разделывает тушу. Я стоял вместе со всеми, испытывая отвращение и, в то же время, был не в силах покинуть своё место.

            Боль заставляла меня быть осторожным по вечерам, когда приходилось идти по земле, патрулируемой скорпионами. Во время прогулок я настороженно относился к обыкновенным жукам, которые, будучи неожиданно потревожены, могли в ярости выпустить струю едкой жидкости прямо в глаза незваного гостя. Я опасался также и змей: кобр, гадюк и так называемых «одиннадцатишаговых гадюк», чей сильный яд, по словам папы, мог убить человека прежде, чем тот сделает после укуса свой одиннадцатый шаг. Мой отец относился к таким созданиям с почтением жертвы. Он ими восхищался и старался объяснить мне механизм действия яда, рисуя схему крепления ядовитых зубов и пористой ткани, позволяющей змее сохранять яд в полых каналах зуба. Я слушал с восторгом и отдавал должное всем змеям.

            Очень рано я узнал о строгой справедливости в законе природы, где боль является привычным понятием. Растения используют её в виде колючек, предостерегая жующих коров; для змей и скорпионов это средство предупреждения слоняющимся людям; я также её использовал, чтобы победить в борьбе с более сильным противником. Мне такая боль казалась справедливой – законная самооборона созданий, защищающих своё жизненное пространство. На меня произвёл впечатление письменный отчёт Дэвида Ливингстона о том, как на него напал лев и потащил по траве. Находясь в пасти льва подобно мыши, пойманной домашней кошкой, он думал про себя: «В конце концов, он царь зверей».

 Факиры и щипцы

            Во время наших редких посещений большого города, подобного Мадрасу, я сталкивался с различными видами человеческих страданий. Попрошайки протягивали свои руки в окна ещё до того, как поезд издавал пронзительный сигнал об остановке. Поскольку физические уродства вызывали больше сочувствия, люди с ампутированными конечностями завязывали свои култышки яркими кожаными повязками, а попрошайки с огромными отвратительными опухолями специально готовили их для публичного показа. Иногда ребёнок усиленно хромал, чтобы увеличить размеры подаяния, а мать могла одолжить своего новорожденного ребёнка нищему, который закапывал ему в глаза капли, вызывающие их покраснение и слёзотечение. Когда я шёл по тротуарам, крепко держась за руки своих родителей, нищие протягивали этих худосочных младенцев со слезящимися глазами и просили милостыню.

            Я смотрел во все глаза, потому что в нашей горной деревне не было ничего подобного. Но в Индии такие сцены составляют часть городского ландшафта, а философия кармы учит людей принимать страдания, как погоду, как неизбежную часть судьбы.

            Во время праздников местные деревни часто посещал какой-нибудь из поражающих воображение факиров, казалось, игнорирующих все законы боли. Я видел человека, проталкивающего тонкое лезвие ножа сквозь одну щёку, язык и другую щёку, потом медленно вытаскивающего его обратно без всяких признаков кровотечения. Другой втыкал нож в шею своего ребёнка, и у меня по коже бегали мурашки, когда кончик ножа появлялся с другой стороны. Ребёнок держался очень спокойно и даже не вздрагивал.

            Для хорошего факира хождение по углям обычное дело. Однажды я видел одного факира, раскачивающегося подобно пауку высоко в воздухе. Он был подвешен на крюках для мяса за складки кожи на спине. Безмятежно улыбаясь, факир проплывал над жестикулирующей шумной толпой. Другой факир, одетый в рубашку, как будто сшитую из небольших воздушных шаров, танцевал в толпе на ходулях. Подойдя ближе, я увидел, что его грудь покрыта десятками плодов лайма, закреплённых на коже небольшими шпильками. Когда он, смеясь, прыгал на ходулях, плоды лайма ритмично хлопали его по груди.

            Местные жители приписывали силу факиров индуистским богам. Мой отец опровергал их: «Это не имеет никакого отношения к религии, – говорил он мне. – С помощью тренировки эти люди научились контролировать боль, а также кровотечение, сердцебиение и дыхание». Я не понимал всего этого, но знал наверняка, что если попытаюсь уколоть себя всего лишь булавкой, моему телу это не понравится. Я завидовал факирам, властвующим над болью.

            Моё пристрастие к лазанью по деревьям и к езде на буйволах давало мне некоторое личное представление о боли, и она мне совершенно не нравилась. Колики были наихудшим из всех испытанных мною видов боли. Я знал, что они связаны с глистами и представлял всё происходящее, как битву внутри меня, когда кишечник пытался их извергнуть. С надеждой на облегчение я проглатывал ложку отвратительного средства, касторки.

            С малярией я освоился быстро. С периодичностью в несколько дней и всегда в одно и то же время наступала активная фаза лихорадки. «Змеиное время!» – сообщал я товарищам по играм около четырёх часов пополудни и мчался домой. У большинства из них тоже была малярия, поэтому они всё понимали. Температура тела то поднималась, то вновь опускалась, и во время озноба так сводило мышцы, что тело извивалось змеёй. Тепло приносило некоторое облегчение, поэтому даже в самый жаркий день я нырял под тяжёлое шерстяное одеяло, чтобы уменьшить ломоту в костях.

            Я знал, что боль обладает таинственной властью над всем. Она пересиливает даже такие важные вещи, как сон, еду и послеобеденные игры. Например, я уже не отваживался взбираться на некоторые деревья, с почтением относясь к крошечным скорпионам, облюбовавшим их кору.

            Работа моих родителей практически ежедневно служила закреплению уроков, касающихся боли. В сельской местности Индии причиной самой распространённой жалобы на физическое состояние была острая зубная боль. Мужчина или женщина могли пройти многие километры с лицом, искажённым болью и перевязанной тряпьём опухшей челюстью. Мои родители, не имея зубоврачебного кресла, бора и обезболивающих средств, прибегали к одному единственному средству. Папа сажал пациента на камень или заброшенный термитник, вслух произносил короткую молитву, а затем захватывал специальными щипцами больной зуб. В большинстве случаев всё происходило без задержки: поворот запястья, стон или вскрик, немного крови, и испытание закончено. Часто жалобы пациента, не ожидающего столь быстрого избавления от зубной боли, переходили в аплодисменты, адресованные щипцам, в которых был зажат злополучный зуб.

            Эта процедура доставляла моей матери, хрупкой женщине, много трудностей. Обычно она говорила: «Существует два правила удаления зубов. Во-первых: расположить щипцы как можно ближе к корню зуба, чтобы не обломилась верхняя часть. Во-вторых: не останавливаться!» Иногда оказывалась, что пациент сам вытаскивал свой собственный зуб, пока мама изо всех сил удерживала щипцы. И, тем не менее, пациенты, которые кричали громче и боролись сильнее, появлялись вновь. Боль вынуждала их делать это.

 Сострадательные целители

            Именно врачебная деятельность моих родителей позволила им завоевать любовь жителей Колли Малайи. Мой отец в течение года изучал тропическую медицину в колледже имени Ливингстона, учебном заведении для миссионеров; моя мать в своей практике полагалась на то, чему научилась в гомеопатической больнице Лондона. Несмотря на краткость этих курсов, оба руководствовались известным девизом Гиппократа: хорошая медицина врачует человека, а не болезнь.

            Мои родители были миссионерами в традиционном смысле этого слова, откликавшимися на всякую человеческую нужду, с которой они сталкивались. Они основали девять школ и целый ряд медпунктов. Занимаясь сельским хозяйством, моя мать не достигла больших успехов в выращивании овощей в Колли, однако её цитрусовый сад процветал. Мой отец предпочитал работать по своей профессии: он занимался строительством. Он обучал плотницкому ремеслу деревенских мальчишек, а когда настала пора заменить соломенные крыши, научил их делать черепицу. Путешествуя верхом по заросшим тропинкам, он основал с полдюжины ферм, выращивающих тутовые деревья для гусениц тутового шелкопряда, бананы, апельсины, сахарный тростник, кофе и тапиоку. Когда владелец земли несправедливо обращался с фермерами-арендаторами, мой отец во главе их делегации направлялся в органы местной власти, отстаивая их права перед колониальными чиновниками Британии.

            Несмотря на все эти добрые дела, Джесс и Эвелин Брэнд потерпели полную неудачу в достижении своей самой желанной цели, основании христианской общины в этой горной местности. Местный служитель культа, специализирующийся на поклонении духам, чувствуя, что его благосостояние под угрозой, предупреждал, что каждый, обращённый  в новую веру, навлечёт на себя гнев богов. Мы опасались физической расправы, поэтому, всякий раз, увидев жреца, я прятался. Смерть нескольких коров от отравления подкрепила его угрозы, и хотя мои родители каждую неделю проводили воскресные богослужения, посетителей было мало, а стать христианином не осмеливался никто.

            Потом в 1918-19 годах по всему миру прокатилась эпидемия гриппа, так называемой «испанки», которая достигла и Колли, сея смерть с такой свирепостью, что разрушила всякое понятие о взаимопомощи. Вместо того чтобы ухаживать за больными, испуганные соседи, а также члены семьи бежали в леса. Мой отец пришёл к выводу, что многие из брошенных больных умирали от голода и жажды, а не от самой болезни. Во дворе нашего дома он в течение многих дней в огромном чёрном котле варил рисовую кашу. Вместе с моей матерью они верхом на лошадях отправлялись в деревни кормить из ложки и поить очищенной водой брошенных людей.

В конце концов, заболел и сам враждебно настроенный жрец, а также и его жена. Их покинули все, кроме моих родителей, регулярно приносивших им пищу и лекарства. Когда «враги» выходили жреца, тот понял, как был к ним несправедлив. Он попросил бумаги на усыновление. «Мой сын должен был стать жрецом после меня, – сказал он моему отцу. – Но ни один из моих единоверцев не позаботился обо мне. Я хочу, чтобы мои дети выросли христианами». Несколько дней спустя я стоял на крыльце нашего дома и наблюдал, как плачущий десятилетний мальчик идёт через поля. На руках у него была испуганная десятимесячная девочка, а также пакет документов от жреца и его жены. Именно таким образом моя сестра Руфь и её брат Аарон вошли в нашу семью, а церковь в Колли Малайи после шестилетней жёсткой изоляции приобрела среди местных жителей своих первых членов.

            От своих родителей я узнал, что боль подаёт сигнал не только самому больному, но и окружающему сообществу. Точно также как отдельные болевые рецепторы посылают весть другим клеткам тела: «Позаботьтесь обо мне! Мне нужна помощь!» – так и страдающий человек взывает к сообществу в целом. Мои родители имели мужество отвечать на такие призывы, даже если это было связано с риском. С минимальными знаниями и ограниченными материальными ресурсами мой отец лечил опаснейшие по тем временам болезни: бубонную чуму, тиф, малярию, полиомиелит, холеру, оспу – и у меня нет сомнений, что бы произошло, если бы в то время в Колли Малайи появился вирус СПИДа. Отец упаковал бы свой медицинский саквояж со скудным содержимым и отправился бы туда, откуда прозвучал призыв о помощи. Он рассматривал медицину, как способ выражения человеческого сострадания. И все недостатки своего образования родители компенсировали искренним состраданием.

            Я оставался в горах Колли до 1923 года, пока мне не исполнилось девять лет. Потом мы с моей сестрой Конни отправились в Англию для получения систематического образования. Я чувствовал себя в Англии чужим: растения на полгода теряли свою листву, при лазаньи по деревьям моя одежда покрывалась слоем угольной пыли, и я должен был целыми днями носить обувь и свитера из колючей шерсти. Вместо того чтобы сидеть в шалаше, расположенном в кроне дерева, мне приходилось довольствоваться классной комнатой и учить уроки в ней. Через некоторое время я стал привыкать, однако по-прежнему не чувствовал себя дома. Я жил ради длинных и подробных писем от своих родителей, доставлявшихся толстыми пачками очередным пароходом из Индии.

            Мой отец в своих письмах продолжал пробуждать во мне признательность к природе, наполняя их описанием того, что он открыл во время своих прогулок по лесу. Мать писала о соседях, пациентах и членах церкви. Миссионерская деятельность шла успешно ещё несколько лет. Крошечная церковь выросла до 50-ти человек, а мои родители в своих больницах принимали до 12 тысяч пациентов в год. Фермерство, плотницкое дело и производство шёлка процветали, и в селении открылся магазин.

            В 1929 году, к моей великой радости, родители сообщили, что в следующем году они на двенадцать месяцев приедут в Англию, чтобы отдохнуть. С приближением назначенного срока как их, так и мои письма наполнялись нетерпением и приобретали более личный характер. Почти шесть лет прошло со времени моего отъезда из Индии. Теперь мне было 15 лет, и надо было принимать решение о своём будущем. Где я буду жить? Какую профессию я должен избрать? Должен ли я продолжить своё образование? Размышляя над всеми этими вопросами, я понял, насколько нуждаюсь в мудром совете своих родителей. Нам многое предстояло наверстать, поэтому я с нетерпением ждал встречи с ними.

            Однако в июне 1929 года пришла телеграмма с известием о смерти моего отца. В ней было мало подробностей, просто сообщение о том, что его сразил продлившийся двое суток приступ гемоглобинурийной лихорадки, опасного осложнения после малярии. Горы Смерти потребовали ещё одну жертву. Отцу было 44 года. Телеграмма гласила: «Осторожно сообщите об этом детям. Всё в руках Господа».

            Сначала я не почувствовал боли утраты. У меня внезапно обострилось чувство, преследующее меня в течение шести лет, что образ отца постепенно терял черты живого человека, которого я мог бы коснуться или в своих воспоминаниях о прошлой жизни ощутить его запах. Обострению ощущения нереальности происходящего способствовало то, что я ещё несколько недель после получения телеграммы, сообщавшей о его смерти, продолжал получать его письма, идущие морской почтой. Папа рассказывал о своих пациентах, о том, как выросли серебристые дубы у тропинки позади нашего дома. Он писал, с каким нетерпением ждёт встречи с нами в марте, всего через десять месяцев. Наконец пришло последнее письмо.

            Я, казалось, оцепенел. Снова и снова  я повторял себе: «Больше не будет писем. Больше не будет велосипедных прогулок по лесу. Больше не будет папы». Потом пришло длинное письмо от матери, в котором она подробно описывала смерть отца. Она писала, что его организм слабо сопротивлялся болезни, поскольку в прошлом году он упал с лошади и с тех пор не мог заниматься физическими упражнениями. У него поднялась температура до 41оС. Мать обвиняла себя за то, что не послала немедленно за медицинской помощью: местный врач не определил лихорадку. Она сообщала о том, что жители деревни  громко оплакивали отца, и воздавала должное 32 мужчинам, которые в течение трёх дней тащили в горы во двор здания церкви гранитную надгробную плиту.

            Потом письмо стало сбивчивым. Мать казалась обезумевшей, поэтому родные отправили в Индию племянницу, чтобы убедить её вернуться домой. Прошло больше года пока она, наконец, вернулась, и я впервые осознал всю разрушительную силу горя, боли сопереживания. Мать оставалась в моей памяти, памяти девятилетнего ребёнка, высокой красивой женщиной, пышущей энергией хохотушкой. Однако вниз по трапу, не отрывая рук от поручней, спускалась сгорбленная женщина с почти полностью седыми волосами, выглядящая восьмидесятилетней старухой. Я, в самом деле, вырос, а она действительно стала меньше. Мне даже трудно было называть её матерью.

            В поезде по дороге в Лондон она снова и снова рассказывала о том, как умер отец, и продолжала обвинять себя. «Я должна вернуться, – говорила она – чтобы продолжить его работу». Но как она будет жить в Колли одна, без Джесса? Из её жизни ушёл свет.

            Как оказалась, моя мать всё-таки справилась с ситуацией. Через год, игнорируя просьбы своих родных, упрашивающих её остаться в Англии, она вернулась в Колли Малайи. Путешествуя по горным тропинкам на Доббине, лошади, принадлежавшей моему отцу, она возобновила медицинскую практику, работу в школе, занятия сельским хозяйством и распространение Благой вести. Она пережила Доббина и добилась успеха в укрощении горных пони. Старея, она стала часто падать с лошади. «Лошади слишком стары, чтобы всё это вынести» – сообщала она. Мать стала ходить пешком, тяжело опираясь на две бамбуковые палки. Когда ей исполнилось 69 лет, миссия официально отправила её на пенсию,  однако это ничего не изменило. Мать продолжала исполнять свою работу в Колли и на территории четырёх окрестных горных хребтов. Местные жители называли её «матерью гор» и эти слова находятся сейчас на её надгробном камне. Её могила расположена рядом с могилой отца на том же склоне, немного ниже того дома, где я рос. Она умерла в 1975 году, всего за несколько недель до своего девяностошестилетия.

 Семейное наследие

            В горах южной Индии моя мать стала чем-то вроде легенды, и когда бы я с тех пор там не появлялся, со мной обращались, как с давно потерянным сыном любимой королевы. Местные жители надевали мне на шею гирлянды из цветов, устраивали пиры на банановых листьях, пели песни и танцевали традиционные танцы в церкви. Непременно, кто-нибудь из них вставал и начинал вспоминать о Бабушке Брэнд, как её там называли. В последний мой приезд основным выступающим стала профессор школы медсестёр. Она сказала, что была одним из тех брошенных у дороги младенцев, которого «усыновила» и выходила моя мать. Она не только приютила её, но и дала ей образование.

            Однако моего отца помнят немногие, хотя один индийский врач, вдохновлённый его примером, недавно переехал в Колли и открыл там больницу имени Джесса Брэнда. Дом, в котором жила наша семья, до сих пор стоит, и с его тыльной стороны я могу видеть место, где когда-то высоко в кроне хлебного дерева находился мой  шалаш. Я всегда навещаю могилы с двумя каменными надгробиями, и каждый раз плачу, вспоминая своих родителей, двух любящих людей, всецело посвятивших себя людям. Я жил вместе с ним так недолго. Однако они оставили мне бесценное наследство.

            Меня восхищал характер моего отца, его эрудиция, его спокойная уверенность в себе, всё, чего так недоставало моей матери. Однако благодаря своему мужеству и состраданию она нашла свой собственный путь к сердцам жителей гор. История о «гвинейском» черве-паразите является очень показательной для объяснения многих ужасных сцен страдания из моего детства, а также помогает уловить разницу в подходах отца и матери.

            Иногда подавляющая часть жителей горных районов была заражена этим паразитом. Его личинки, обитающие в питьевой воде, через стенки кишечника проникали в кровоток и мигрировали к мягким тканям, обычно располагаясь рядом с веной. Будучи не толще карандашного грифеля, червь разрастался в длину до огромных размеров, иногда до 90 сантиметров. Иногда можно было видеть, как он шевелится под кожей. Если вскрывался нарыв, как, например, произошло на бедре у женщины, которая несла кувшин с водой, хвост червя мог показаться через нарыв. Однако если бы женщина убила частично показавшегося червя, оставшаяся его часть стала бы разлагаться внутри женщины, вызывая заражение.

            Мой отец вылечил сотни людей, заражённых «гвинейском» червём. Обычно мне нравилось наблюдать за работой отца, однако когда появлялся человек, заражённый червём, я убегал и прятался. Когда папа вскрывал опухшую руку или бедро вытекали реки крови и гноя. Используя нож или скальпель, он делал надрез вдоль линии воспаления, отыскивая каждый кусочек разложившегося червя. При отсутствии обезболивающих средств пациентам оставалось лишь крепко держаться за руки своих родственников и сдерживать крик.

            Оставаясь любознательным учёным, отец изучил жизненный цикл паразита. Он выяснил, что взрослые особи очень чувствительны к холодной воде. Отец решил воспользоваться этим фактом. Он заставлял пациента влезать в ёмкость с холодной водой и оставаться там несколько минут, пока тот не чувствовал внезапный укол, и хвост паразита не появлялся сквозь кожу и не начиналось деловитое откладывание яиц в воду через яйцеклад. Отец быстро вцеплялся в хвост паразита и начинал наматывать его на маленькую палочку или на спичку. Он тянул достаточно сильно, чтобы дюйм за дюймом обматывать его вокруг палочки, но не настолько сильно, чтобы разорвать, а затем приклеивал палочку к ноге пациента пластырем. Червь постепенно выползал, стараясь снизить натяжение своего тела, и через несколько часов отец мог намотать ещё несколько дюймов на палочку. Через много часов (или дней, в случае очень длинных паразитов), он мог вытащить паразита целиком, а пациент избавлялся от него, не опасаясь инфекции.

            Отец совершенствовал метод и очень гордился своим искусством выманивать захватчиков. Моя мать никогда не принимала в этом участия и с презрением относилась к такому непривлекательному способу лечения. Вместо этого, после смерти отца она сконцентрировала свои усилия на профилактической работе, используя накопленную им информацию о жизненном цикле паразита.

            Проблема с этим паразитом была связана с вопросом обеспечения водой. Заражённый паразитом житель деревни, входя в мелкий водоём, чтобы набрать ведро воды, создавал для паразита идеальную возможность высунуться и отложить яйца, превращающиеся в личинки, которые другой житель деревни зачерпывал своим ведром, а потом пил заражённую воду, приводя в действие новый цикл. Мать вела широкую борьбу с целью реформировать действующую систему водоснабжения. Она объясняла ситуацию людям, беря с них обещание никогда не входить в родники и пруды и не пить воду без предварительного процеживания. Она упрашивала правительство снабжать большие пруды рыбой, которая бы поедала личинок. Чтобы оградить питьевую воду от скота и детей, она учила деревенских жителей обносить источники высокими каменными стенами. Моя мать обладала неукротимой энергией и твёрдыми убеждениями. Ей потребовалось 15 лет, но, в конце концов, она искоренила случаи заражения этим паразитом во всём горном районе.

            Годы спустя, когда чиновники из Комитета по борьбе с малярией появились в Колли с планами распыления ДДТ и уничтожения комара Anopheles, они столкнулись с недоверчивыми жителями, перегораживающими дороги, швыряющими камни, натравливающими на них собак. В конце концов, чиновникам пришлось договариваться с морщинистой Бабушкой Брэнд. Деревенские жители заявили: «Если она одобрит, то мы тоже возражать не будем». Она завоевала их доверие, самое ценное из того, что может приобрести медицинский работник. Она одобрила предполагаемые меры, и война против Anopheles’а продолжалась до тех пор, пока район Колли Малайи не был полностью избавлен от малярии. (К сожалению, Anopheles со временем стал невосприимчив к большинству инсектицидов, и устойчивая к лекарственным средствам малярия снова шествует по Индии.)

            Моя мать хотела, чтобы я продолжил научную работу отца. В течение того года после его смерти, отдыхая и восстанавливая силы в Англии, она часто говорила мне, что мечтает о том, чтобы я стал врачом и вернулся в Колли Малайи. Холмы Индии были намного более привлекательным местом, чем холодная и сырая Англия, однако я прерывал все её разговоры о медицине.

            Со временем детские воспоминания о медицине сжались до нескольких эпизодов страданий и были для меня отвратительны. Был случай, когда родители лечили женщину, мучимую «гвинейским» червём, у которой хвост этого чудовища  торчал из уголка глаза. В памяти так же жил один из наиболее серьёзных пациентов отца: мужчина, покалеченный медведем. Медведь снял с него скальп от одного уха до другого. Помнится ещё одна сцена, возможно, наиболее запомнившаяся.

            Отец не позволил нам даже посмотреть, как он лечил трёх незнакомых мужчин, пришедших однажды в больницу в послеобеденное время. Он запер нас дома, однако я сумел выскользнуть и подсматривал из-за кустов. Неловкие руки мужчин были покрыты язвами. Пальцев недоставало. Их ноги были перевязаны, и когда папа удалил повязки, я увидел, что на укороченных ступнях нет пальцев.

            Озадаченный, я наблюдал за отцом. Неужели он боится? На этот раз он не шутил с пациентами, и делал то, чего я до сих пор не видел: перед тем, как перевязать их ноги, он надел перчатки. В подарок мужчины принесли корзину фруктов, однако после их ухода мать сожгла корзину вместе с отцовскими перчатками: неслыханная трата. На том месте нам не разрешалось даже играть. Нам сказали, что мужчины были прокажёнными.

            В детстве я больше не сталкивался с проказой, однако по прошествии времени смотрел на медицину с той же смесью страха и отвращения, которая наполняла меня, когда, будучи ребёнком, я наблюдал за работой отца с такими пациентами. Медицина не для меня. Боль и страдание. А я хотел избежать этого любой ценой.

Следующая глава

Оглавление

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.