РОЖДЕНИЕ И СМЕРТЬ АТЕИСТА

Введение

Эта книга результат духовного пробуждения – или, если излагать ситуацию менее эффектно, пробыв много лет философом атеистом или агностиком, я в конце концов осознал, что Бог действительно существует. Бог, душа, жизнь после смерти. Для многих людей это, конечно, не было бы новостью. В зависимости от трактовки опросов общественного мнения, по-видимому, более 70 процентов американцев разделяют такие убеждения.i Но для меня, и, как я думаю, для многих других, похожих на меня людей, и, возможно, даже для некоторых из вас, это было новостью. Большой новостью.

Поскольку, несмотря на то, что подавляющее большинство американцев верующие, в нашей интеллектуальной культуре издавна господствует скептицизм. Когда я в 1970-х годах занимался дипломной и диссертационной работами в Гарварде, считалось само собой разумеющимся, что традиционные религиозные убеждения являются данью прошлому, что наука свела их на нет, и они несовместимы с современными взглядами. Конечно, верующие были и среди профессоров. Но культура была агностической. Существовала определенная тенденция (которую начал разделять и я) рассматривать религиозную веру и жизнь в соответствии с ней как нечто не совместимое с интеллектом, как проявление эмоциональной слабости или как отсутствие культурной утончённости.

Религиозно мыслящие люди давно жалуются на это, но я не хочу присоединять свой голос к ним. Вместо этого я хотел бы поспорить – и я попытаюсь показать это в своей книге – что ситуация меняется. Я убеждён, что скоро наступит день, когда скептицизм и неверие окажутся в меньшинстве не только среди населения в целом, но даже среди интеллектуалов. То, что произошло со мной, – новое открытие духовности – происходит сейчас и с другими, и мы на пороге того, что это произойдет и со всей нашей культурой.

Причина этому целый ряд новых потрясающих событий в науке, медицине и других областях, которые коренным образом преобразили старый спор о существовании Бога. По существу, за прошедшие двадцать лет, появилось множество свидетельств, подрывающих фундамент так долго господствующего современного секулярного1 мировоззрения. Эти новые открытия, как мне кажется, являют собой веские – почти неопровержимые – доказательства, того, что однажды рассматривалось как очень спорное дело «веры»: существования души, жизни после смерти и Бога.

Я узнал об этих новых открытиях довольно поздно – через много лет после того, как на основании напряженного изучения философии я решил, что Бог как личность не существует, что жизни после смерти нет, так же как и души. Я стал скептиком в раннем возрасте, когда впервые узнал о теории эволюции Дарвина, и где бы вы думали – в католической школе. Мне сразу пришло в голову, что истиной было одно из двух: либо теория Дарвина, либо история творения из Книги Бытия. они не могли быть истинами одновременно, и во время урока я встал и сказал бедной монахине то, что думал.

Так началась долгая одиссея от благоговейной религиозной веры и жизни в соответствии с ней, которыми было отмечено моё детство, ко всё более и более секулярному и рационалистическому мировоззрению. Я был не одинок в этом путешествии. В 1960-х годах американская культура вступила в секулярный период. Второй Ватиканский Собор – огромный прыжок католической церкви в современность – оставил даже набожных католиков наедине со множеством вопросов об их вере. Это время изобиловало идеями, основанными на экспериментальных данных, и религиозные интеллектуалы жадно впитывали в себя секулярные образы и тенденции общей культуры. В 1965 г. теолог Харви Кокс опубликовал оказавшую огромное влияние книгу «Секулярный город», убеждавшую читателей, что церкви должны просто напросто отказаться от всех упоминаний о сверхъестественном и о душе в пользу новой модели положительных социальных изменений, основанных на мирской социальной науке.ii На следующий год журнал «Тайм», обозревая положение современной теологии, поместил на своей обложке вопрос: «Бог мёртв?»iii

В университетах Он был мёртв, во всяком случае, так казалось многим. Окончив школу Иезуитов и в 1969 г. поступив в Гарвард, я погрузился в среду, в которой смерть или исчезновение Бога считались просто само собой разумеющимися. В те дни, в эпоху власти «новых левых» и протестов против вьетнамской войны, в учебных планах преобладали произведения атеиста Карла Маркса. Его работам придавалось такое значение, которое профессора прежних времен могли придать только Библии. Даже на моём факультете английского языка – который в большой степени был свободен от политических и марксистских тенденций – упор делался на мирские темы. Английский в Гарварде был действительно курсом по интеллектуальной истории, и западная интеллектуальная история казалось, была историей того, что учёный-филолог из Йеля Дж. Хиллис Миллер назвал «исчезновением Бога»:iv историей постепенного исчезновения веры у романистов, поэтов и великих мыслителей Запада.

Не то чтобы профессора, которые учили меня, были антирелигиозны – преподавательский состав факультета английского языка (за исключением пары верных католиков и некоторых других преподавателей, регулярно посещающих церковь) был отмечен некоторого рода печальной и острой тоской по утерянному христианству. Просто предполагалось, что в современную эпоху для разумных людей религиозная вера стала невозможной. Этот факт принимался с некоторой меланхолией и ностальгией по добрым старым временам, когда «мужчинам» не стыдно было верить. Некоторые полагали, соглашаясь с писателем девятнадцатого века Мэтью Арнольдом, что с уходом религии её место каким-то образом займёт литература.

Такие взгляды отразили уверенность мира интеллектуалов в том, что современная наука разрушила все разумные основания для религиозного мировоззрения. «Мы, современные» были наследниками двух великих научных революций: Коперника и Дарвина. Коперник показал, что вопреки предположению Библии, человечество ни в каком смысле не было «центром» Вселенной. Земля была всего лишь одной из планет, вращающихся вокруг Солнца, которое, в свою очередь, как со временем открыла современная астрономия, было лишь одной из миллиардов звезд во Вселенной размерами в миллиарды световых лет. Более того, Дарвин продемонстрировал, что для объяснения происхождения жизни Бог совсем не нужен. Жизнь и сам род человеческий явились результатом в высшей мере случайных механизмов, действующих на протяжении долгих геологических эпох. История творения, изложенная в Книге Бытия, всего лишь отражала невежество и наивность наших предков, которые выдумали идею о Боге в качестве защитного механизма, чтобы легче было справиться с трудностями выживания. Человечество вовсе не было творением Бога; скорее мы были, как однажды выразился философ-атеист и математик Бертран Рассел, «курьёзным случаем в запруде»v, необъяснимым побочным продуктом того, что в те дни часто называли «случайной Вселенной».

Ко времени окончания Гарварда я был полностью пропитан этим современным, секулярным мировоззрением. Однако я оставался искренним агностиком. Я считал, что существование Бога очень маловероятно, хотя и не знал об этом наверняка. Так что, после годичного пребывания в Кембриджском университете в качестве стипендиата, я вернулся в аспирантуру, чтобы окунуться в глубины западной философии. В конце 1970-х ко времени получения степени доктора я уже был убежденным атеистом.

Принятие атеизма не принесло радости. Где-то в глубине души, несмотря на свой «агностицизм» я цеплялся за надежду, что мне докажут мою неправоту. День, в который я осознал, что вся традиция западной философии, с античных времен до настоящего времени, была, по сути, опровержением религиозного мировоззрения – идеи о Боге – этот день не был счастливым. Но вывод казался неизбежным. Разум, думал я, был единственной дорогой к истине. Разум мог знать только то, что существует какая-то разумность или связь с природой вещей, которые делают мышление, а, следовательно, и науку, возможными; что у людей было сильное стремление к божественному; что общественная нравственность необходима для поддержания общественного порядка. Страстное томление по Богу, по жизни после смерти, по справедливости во Вселенной было не чем иным, как именно томлением, желанием, безо всякой опоры на действительность. Представление о том, что Бог или «боги» каким-то образом вознаграждают добродетель и наказывают прегрешения, было общим для всех человеческих сообществ. Но человеческие сообщества по-разному определяли добродетель и грех. У них также были очень разные представления о Боге или «богах». Все они были вымыслом, «общим соглашением» людей, которое они по своему невежеству ошибочно приняли за природу, за реальность.

Почти все великие философы признавали это, даже те философы, которых христианский мир по ошибке считает монотеистами: Сократ и Платон. В произведении Платона «Федон» Сократ на смертном ложе оспаривает существование жизни после смерти, потому что он не готов поверить в это. Гамлет, обдумывая самоубийство, оспаривает существование жизни после смерти, так как у Шекспира был тот же скептический взгляд на подобные верования людей, как и у Сократа (Шекспир был писателем в традиции Платона). Разница между античной и современной философией, по существу, сводилась к вопросу об осторожности: философы древности старались скрыть свой атеизм, в то время как современные философы кричат о нём с крыш. Древние были более осторожны отчасти потому, что ставки были выше: в те времена существовали преследования и даже казни еретиков – свидетельством тому является смерть Сократа. Однако древние философы также чувствовали, что публичное содействие распространению атеизма, в конце концов, подвергнет опасности их самих, так как приведёт общество к аморальности и анархии. Сократ получил урок из первых рук, когда многие из его учеников, которым он внушил свои атеистические взгляды, оказались угрозой для афинского общества.vi

Итак, вот как это было. Неприятная истина. По сути, думал я, ужасная. Но, тем не менее, истина. Никакого Бога в личностном смысле, никакой жизни после смерти, никакой души, никакой справедливости, внутренне присущей Вселенной. Мы остаёмся наедине с собой.

По иронии судьбы, в то самое время, когда я проникал в глубины философского нигилизма, в самой науке, без моего ведома и ведома многих других людей, произошёл неожиданный поворот. В 1973 г. в Польше в своей лекции, обращённой к Международному Союзу Астрономов, физик и астроном Брендон Картер привлёк внимание к тому, что он назвал «антропным принципом». Антропный принцип, как только теперь начинают понимать западные мыслители, привёл к опровержению первоначальной предпосылки современной всеобъемлющей философской идеи о «случайной Вселенной».

Все мы, интеллектуалы, исходили из предположения, что наше появление во Вселенной было совершенно случайным, случайный результат столкновений вещества и бесконечно-долгого процесса эволюции. Оказалось, что картина не так уж проста. За более чем сотню лет после того, как Дарвин впервые предложил свою теорию эволюции посредством естественного отбора, понимание учёными природы Вселенной значительно расширилось и углубилось. Используя то, что они поняли из теории относительности и физики элементарных частиц в сочетании с наблюдениями астрономов, современные космологи смогли пройти долгий путь к реконструкции развития всей Вселенной, начиная с её возникновения в результате большого взрыва.

Эта картина весьма отличалась от той, которую представляли себе люди на основе теории Дарвина. Внезапно Вселенная и человеческая жизнь перестали казаться «случайными» или «шальными». Как показал Картер (к сожалению, крайне техническим и окольным образом), жизнь, в сущности, должна была быть запланирована с самого начала Вселенной. Для того чтобы миллиарды лет спустя после начала Вселенной в ней появилась жизнь, следовало запланировать её заранее – с первой наносекунды появления на свет самой Вселенной. Вероятность появления жизни зависела от того, чтобы всё было «именно так» с самого начала – всё, от значений таких фундаментальных сил как электромагнетизм и гравитация, до относительных масс различных субатомных частиц, и числа типов нейтрино через одну секунду после возникновения Вселенной, о чём Вселенная должна была «знать» уже через 10-43 секунды. Самая незначительная попытка необдуманного исправления одного единственного из множества основных значений и соотношений в природе привела бы к Вселенной, сильно отличающейся от той, которую населяем мы, – например, без звезд подобных нашему Солнцу, или совсем без звезд и т.д. Оказалось, что жизнь является не случайностью, а целью, для осуществления которой Вселенная была задумана и ювелирно настроена с самого первого момента своего существования.

Секулярно мыслящие учёные не были довольны этим открытием, так как казалось, что от него только один шаг до предположения, что Вселенная была «задумана» для жизни. Действительно, сегодня доводы в пользу замысла выглядят весьма веско. Недовольные таким поворотом событий, учёные предложили многочисленные контр-гипотезы. Например, было выдвинуто предположение, что могут существовать миллиарды «параллельных» вселенных – которых мы, заметьте, никогда не сможем обнаружить – а наша Вселенная просто случайно оказалась той самой. Если бы существовали миллиарды невидимых вселенных, тогда серии чудесных совпадений, которые произвели жизнь в этой самой Вселенной, не выглядели бы такими маловероятными. Сегодня в космологии можно многое услышать о «других» вселенных: «параллельные вселенные», «вселенные-дети», «вселенные-пузыри». Но все эти обращения к невидимым вселенным обладают одним сомнительным свойством: они напоминают размышления средневековых богословов о количестве ангелов, которые могли бы танцевать на острие булавки.

Антропный принцип стал важной поворотной точкой в истории науки: кажется, впервые научное открытие ведет нас к идее, что Бог существует, а не наоборот. На протяжении сотен лет наука поёживалась от предположения, что Вселенная была сотворена или задумана. И вот учёные натолкнулись на ряд фактов, которые, со всей очевидностью приводят именно к такому умозаключению, – что Вселенная является продуктом разума и цели, и что при отсутствии разумной организации тысяч больших и малых деталей, мы бы просто не существовали.

Два года спустя было сделано другое открытие, и уже не в области астрономии или физики. Раймонд Моуди, психиатр, опубликовал книгу под названием «Жизнь после жизни», в которой подробно описал то, что он назвал «переживаниями во время клинической смерти», – видения людей на смертном ложе, которые «умерли, а потом вернулись к жизни». Эти люди, жертвы серьезных аварий, сердечных приступов или других смертельных кризисов, вернулись к жизни с воспоминаниями о том, что они назвали царством по ту сторону смерти. Они рассказывали, как покидали свои тела и сверху наблюдали медицинские процедуры, возвращающие их к жизни, когда их тела лежали на операционных столах. Они говорили, что у них появлялось внезапное чувство покоя и отрешённости, боль уходила. Некоторые описывали движение через «туннель» к небесному пейзажу с ярким цветами и встречу с «Существом Света», излучающим неземную, могучую любовь. Многие отождествляли это Существо с Христом. Некоторые сообщали о том, что их приветствовали умершие ранее родственники. Некоторые подробно рассказывали, что перед ними фактически проходила вся их жизнь – трехмерное последовательное проигрывание каждой мысли, действия, чувства и события, которое они когда-то пережили, наряду с реакцией окружавших их людей. Во время этого обзора Существо произносило критический комментарий, после которого они чувствовали радость, стыд, смущение или сожаление, в зависимости от того, что они сделали, хорошее или плохое. Прошедшие через такие «переживания во время клинической смерти», настаивали на том, что всё это было реальностью, а не галлюцинациями. Многие утверждали, что это переживание изменило их жизнь.

Первоначально научное сообщество приготовилось побыстрее отделаться от этих переживаний, считая их многочисленными галлюцинациями. Даже сегодня многие учёные – по большей части незнакомые с детальными исследованиями в этой области, – всё ещё считают, что такого объяснения достаточно. Но небольшая армия подготовленных исследователей, следуя по следам Моуди, подтвердила его ранние открытия, и некоторые исследователи предъявили неоспоримые доказательства, – то есть, хорошо документированные случаи «аутоскопического»2 восприятия, – предполагающие, что так называемые переживания вне тела действительно существуют. Большинство исследователей, изучавших этот феномен, в основном профессионалы с медицинской, психологической или другой научной подготовкой – многие из которых начинали как скептики – впоследствии пришли к заключению, что эти переживания подлинны.

Если антропный принцип представлял собою новое открытие порядка – и, по-видимому, замысла – во Вселенной, то исследования клинической смерти предложили первую систематическую массу свидетельств, предполагающую существование души.

1970-е годы были временем интеллектуального возбуждения, когда произошли и другие события. Одно из наиболее важных – в области психиатрии и психологии. Со времён Зигмунда Фрейда психиатрия и психология были бастионами атеизма. (Было время, когда менее 1,1 процента членов Американского Психологического Общества относили себя к людям, верящим в Бога – по сравнению с 95 процентами американцев, которые верили в существование Высшего Существа любого рода)vii. Фрейд, разумеется, характеризовал религиозные убеждения не только как «иллюзии», но и как «невроз» – в сущности, массовое умственное расстройство, от которого человечество постепенно освобождается. Тем не менее, в 1970-х годах начали появляться свидетельства, указывающие на серьезную взаимосвязь религиозных убеждений с общим душевным здоровьем. Некоторые специалисты по душевному здоровью начали настаивать на необходимости включения в психотерапию фактора «духовного» анализа. Наиболее заметным из них был психиатр М. Скотт Пек, книга которого, «Нехоженая тропа: Новая психология любви, традиционные ценности и духовный рост», выпущенная в 1978 г., вызвала настоящую революцию в представлениях о психотерапии. Пек критиковал психиатров за игнорирование религиозной веры и клевету на нее и приводил доводы в пользу того, что невозможно разделить душевное здоровье и духовные убеждения и мораль. Его книга заняла место в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», где она и оставалась на протяжении более десяти лет. К 1980-ым гг. возросшее число врачей и исследователей зондировали так называемое сочетание разум-тело и очевидную взаимосвязь между религиозными или духовными взглядами и физическим здоровьем. Сегодня растет количество свидетельств, что физическое здоровье, также может иметь духовное измерение.

Вплоть до начала 1990-ых годов я не подозревал об этих революционных событиях, которые начались с опубликованных свидетельств о переживаниях во время клинической смерти. Поскольку в 1970-х годах я уже тщательно исследовал факты, связанные вопросом существования Бога (хотя и не подозревал об исследованиях клинической смерти и тогда ещё малоизвестного антропного принципа), я смог сразу заметить, как радикально изменился интеллектуальный пейзаж. Все свидетельства, насколько я их понимал в середине 1970-х, предполагали один вывод. Сегодня факты свидетельствуют о другом.

Я не утверждаю, что теперь любой человек может логически обосновать свой путь к вере в Бога. Даже в моём случае это было не так. С одной стороны, в моей жизни было время, когда мне бы даже в голову не пришло взять и прочитать книгу о переживаниях во время клинической смерти просто потому, что такая литература не соответствовала моему предвзятому мнению о том, что было важно и истинно. (Однажды в 1980-х годах я наткнулся на журнальную статью об одном из таких переживаний. Прочитав её, я был озадачен, а потом выбросил всё это из головы. Я считал, что уже знаю истину.)

Св. Павел пишет, что вера – это дар Божий.viii Мой личный опыт подтверждает это. я думаю, что для того чтобы мой разум смог заметить эти новые факты, должны были произойти два события. Первым стало одно моё решение, а вторым – подаренная мне встреча.

Я принял решение отказаться от нигилизма как основы для принятия нравственных решений. Чтобы прийти к этому, мне потребовались многие годы, и я сделал это только после того, как на собственном опыте понял, что нигилистическая точка зрения не выдержала испытания жизнью. На протяжении многих лет я придерживался варианта нигилизма, предложенного философом двадцатого столетия Лео Страуссом, эмигрантом, немецким евреем. Страусс, учёный-энциклопедист, обладавший дотошностью талмудиста, заново открыл «эзотерические3» атеистические темы классических греческих философов, и одновременно вернул к жизни основную причину их «эзотеризма» или келейности.ix Страусс был свидетелем гибельных социальных и политических последствий современных учений о смерти Бога. Он был свидетелем того, как идея Фридриха Ницше о «сверхчеловеке» – и более позднее торжество «благородных добродетелей» варварства и жестокости – стали ведущими темами немецкой политики при Гитлере. Он видел как человек, которого он всегда считал законным преемником Ницше и самым выдающимся немецким философом двадцатого столетия, Мартин Хайдеггер, с энтузиазмом принял нацистский режим с его злобной антисемитской политикой. Как еврея, Страусса более не жаловали в университетах Германии. К концу 30-х годов, подобно многим другим немецким интеллектуалам еврейского происхождения, он был изгнан из Германии сначала в Британию, затем в Америку, где умудрился основать своё собственное философское движение, опирающееся на идеи, которые он вывел из традиции Платона.

Основным в его работе было следующее: философ, пришедший к заключению, что Бога нет, и что все ценности относительны, не хотел распространять своё прозрение среди простого люда. важно было поддерживать должный социальный порядок, даже если философ, в некотором смысле презирал наивные взгляды, на которых был основан социальный порядок. Смыслом жизни было сохранение свободы для исследований философа – и, в какой-то мере, спасение собственной шкуры. Современная либеральная демократия, которой, возможно, недоставало «благородства», обеспечивала как свободу, так и устойчивый социальный порядок. Страусс стал аристократически мыслящим «домашним» атеистом и консервативным защитником либеральной демократии – в особенности от всё ещё существующей формы тоталитаризма – коммунизма – и вдохновлял своих учеников делать то же самое.x На протяжении многих лет я разделял эти взгляды – как политический журналист, и позднее, как чиновник рейгановской администрации. Лозунгом такого образа жизни было слово «честь», по сути дела, та мораль, которую установил Аристотель в его «Никомаховой этике». Но это была поверхностная мораль, потому что в глубине её было скрытое атеистическое прозрение: если Бог мёртв, то всё дозволено.xi

При этом намерения могут быть, в общем-то, хорошими. Но если вы придёте к предположению, что во Вселенной нет морального порядка, то побуждения к хорошему поведению, особенно в личной жизни, сильно ослабевают. Мало что может оправдать великое самопожертвование или глубокую личную преданность. Позже, в ретроспективе, я увидел, что по-настоящему любить и проявлять истинную любовь на самом деле очень трудно. Даже если человек заботится о других и думает, что делает это по-настоящему, он, в конечном счёте, склонен руководствоваться эгоистическими желаниями. Что может стать причиной самопожертвования в нигилистической вселенной? А без готовности к самопожертвовованию, способность заботиться о других сильно ограничена. Таково было моё состояние в начале 1990-х, когда, вместо того, чтобы разобраться со своим браком, требующим большого ремонта, – и очень сильно перегруженный своими бескомпромиссными обязательствами перед собственными интеллектуальными и политическими проектами, – я добивался развода, полюбовно, как говорит пословица, и более или менее прилично, но всё же с весьма болезненными последствиями для моей первой жены и для меня.

Лучшее объяснение моего тогдашнего состояния я нашёл намного позже в работе современника Лео Страусса, ещё одного еврейского изгнанника из нацистской Германии, Мартина Бубера, который, однако, по моему мнению, подошёл гораздо ближе к истинной мудрости, частично потому, что не отделял мудрость от доброты. Бубер говорит о двух «основных словосочетаниях», которые присущи человеку в его жизни: «Я – Оно» и «Я Ты». Не важно, как отмечает Бубер, чем заменить Оно – Он или Она.xii Мир Я – Оно – это мир выгоды, полезности, средств и целей. Это мир измерения и сравнения. Мир Я – Ты в корне отличается от него. Это мир того, что Бубер называет «встречей». Когда я действительно встречаю Тебя – а им может быть кто угодно, от любви всей жизни до попрошайки, которого встречаешь на улице – соизмерение и сравнение исчезают. Ты с большой буквы, с которым произошла истинная встреча, ни с кем не соизмерим и указывает нам дорогу к Неизмеримому.

Но встреча с Ты требует определенной уязвимости, готовности рисковать непредсказуемыми последствиями встречи, и, наконец, требует готовности жертвовать. «Зависит от тебя, – пишет Бубер, – какая часть из неизмеримого становится для тебя реальностью».xiii Избрав разум своим идолом, я отвернулся от всего неизмеримого и вместе с ним от всего царства Я – Ты. Я погрузился в мир, где, в конечном счёте, было только Я – Оно. как отмечает Бубер проблема с миром Я – Оно заключается в том, что в нём само Я становится «деактуализированным».xiv Я почти полностью исчезает: «Когда человек позволяет всему идти своим чередом, неумолимо растущий мир Оно возвышается над ним подобно сорнякам, его собственное Я теряет свою реальность, до тех пор, пока демон над ним и призрак внутри него не исповедуют шепотом их потребность в спасении».xv

Таково было моё состояние, когда однажды утром в начале 1990-х, оставив позади свою собственную «холодную войну» и свой брак, я принял решение. Я решил, что независимо от моего прошлого, отныне я постановляю жить с честью. Без исключений. В большом и малом. Как в самых личных делах, так и в общественных. Всё произошло не потому, что я поверил в Бога или в жизнь после смерти. Нет, я не поверил. Я просто увидел, что честь и совесть необходимы психологически, являются sine qua non4 цельной личности. Если ты не прислушиваешься к своей совести, если нет ничего, что в каком-то смысле абсолютно ограничивает твоё поведение в жизни, то кто ты такой, спрашивал я сам себя. Что ты такое?

В моей памяти застряла одна обрывочная глубокая мысль из старой газетной статьи Джорджа Ф. Вилла, комментирующей превосходную игру Роберта Болта в «Человеке на все времена», пьесе о великом английском государственном деятеле и святом Томасе Море. Сэр Томас, пишет Вилл, принял смерть от руки Генриха VIII, но не пошёл на компромисс со своей совестью и, таким образом, со всей своей сущностью.xvi Эта мысль показалась мне глубоким психологическим прозрением. Я открыл свой экземпляр Бартлетта на запомнившемся мне отрывке из Уинстона Черчилля. Это была цитата из речи, воздающей должное побеждённому политическому противнику, Невилю Чемберлену, в зале заседаний Палаты Общин в 1940 г. Я начал заучивать эту цитату наизусть:

Единственный советчик человека – его совесть; честность и искренность его действий – единственный щит памяти о нём. Очень неблагоразумно идти по жизни без такого щита, потому что над нами очень часто смеются наши несбывшиеся надежды и наши просчёты; но с этим щитом, несмотря на все повороты судьбы, мы всегда маршируем в рядах чести.

Я до сих пор ценю этот отрывок как наиболее краткий, последовательный и убедительный довод в пользу честной жизни на чисто секулярных основах.

Первый шаг, отказ от нигилизма, подготовил меня ко второму – неожиданной встрече с любовью, настолько глубокой, что она выглядела намёком на божественное. Вскоре после принятия мною этого решения я встретил Габриэль. Кто-то однажды сказал, что трудно влюбиться, не думая о Боге. Подобное переживал и я. Это был прекрасный роман, через два года завершившийся свадьбой. Но те романтические чувства указали мне на нечто более глубокое. Много времени спустя я прочёл замечание Бубера о том, что всякая истинная встреча с Ты указывает на ТЫ Бога: «Расширившись, линии взаимоотношений пересекаются в вечном ТЫ. Всякое единичное Ты является отблеском этого. Через каждое единичное Ты основное слово обращается к вечному ТЫ».xvii Именно такими были мои собственные чувства, хотя у меня не было слов их описать. За чувствами стояло что-то ещё. Бубер пишет:

«Чувства сопровождают метафизическое в том числе и метафизический факт любви, но сами они не являются любовью; чувства, которые сопровождают её, могут быть очень разными. Чувство Иисуса к одержимому бесами человеку отличается от его чувства к возлюбленному ученику; но любовь одна. Чувства «имеются»; любовь возникает. Чувства пребывают в человеке, но человек пребывает в своей любви. Это не метафора, а действительность: любовь не держится за Я, как если бы Ты было просто её «содержанием» или объектом; она между Я и Ты. Тот, кто не знает этого, не знает этого всем своим существом, не знает любви, даже если бы он приписал ей те чувства, которые он переживает, испытывает, наслаждается или выражает. Любовь – космическая сила… Любовь – это ответственность Я по отношению к Ты: в ней содержится то, чего нет ни в одном чувстве – равенство всех любящих, от наименьших к наибольшим, от пребывающего в блаженной безопасности, чья жизнь ограничена жизнью одного любимого человека, к Тому, который пригвоздил Свою жизнь к кресту этого мира и был способен к безмерному и мужественному риску: любить человека.xviii

По мало понятным мне причинам я начал время от времени произносить короткие молитвы благодарения.

Я не начал думать по-другому. Габриэль была верующей. В то время она не ходила в церковь, но была стойкой духовной христианкой. И мы много спорили по вопросу о Боге – наряду с политикой, психологией, зарубежной политикой и дюжиной других тем. Но я не был готов сдвинуться с той философской позиции, которой достиг с таким трудом, – хотя моё поведение странным образом не отражало моей философской системы взглядов. однако мой разум открылся ровно настолько, чтобы во время второго лета нашей совместной жизни я, случайно наткнувшись в книжном магазине «Краун Букс» на книгу о жизни после смерти, взял её и прочитал, – сначала с интересом, а затем с сошедшим на меня ужасающим пониманием того, что я был не прав, не прав во всём, все последние двадцать лет.

Вскоре я перечитал практически всё о переживаниях во время клинической смерти – книги Раймонда Моуди, Элизабет Кюблер-Росс и Мелвина Морза. В конечном итоге я провёл несколько недель в Национальной Медицинской библиотеке в Бефезде, штат Мэриленд, погрузившись в научные журналы, в которых рассматривались и обсуждались более технические аспекты исследований клинической смерти. Я проверил доводы в пользу того, что переживания во время клинической смерти относятся к некоей форме галлюцинации, и изучил результаты исследований, которые опровергали эти теории, и по-моему, большинство фактов было не на стороне скептиков.

После этого я обратился к физическим наукам и открыл для себя, что с тех пор как два или три десятилетия тому назад меня познакомили со случайной материалистической Вселенной, которая до сих пор является главным элементом современного образования, представления о такой Вселенной были либо опровергнуты либо потеряли своё значение в свете абсолютно новых представлений о мире. Я узнал об антропном принципе в космологии и о новых глубочайших тайнах космоса, открытых наукой, которая не смогла адекватно их объяснить. Было ясно, что старая материалистическая парадигма, основополагающая современная система взглядов о случайной, механистической Вселенной, на которой мы, гордые интеллектуалы основали наш атеизм и наши страхи, трещала по швам.

Я включил в свои поиски психологию и медицину и обнаружил там параллельное развитие событий.

Очень быстро возникла картина Вселенной, коренным образом отличающейся от той Вселенной, в которой я, по моим понятиям, жил. Постепенно я осознал, что за эти двадцать лет, с тех пор как я избрал философский атеизм, появилась обширная, систематическая литература, которая не только привела к глубоким сомнениям, но и эффектно опровергла мои атеистические взгляды со всех разумных точек зрения.

Это было не только интеллектуальное осознание. Открытие того, что я был так ужасно не прав в самих основах жизни, ввело меня, нужно признать, в некий психологический «штопор». Я осознал, насколько был не прав, насколько эгоистичен, насколько высокомерен – и ещё скажу – насколько грешен. Потребовались время, чтение, размышления, рассуждения, молитва и терпеливая помощь (и добрый юмор) Габриэль, чтобы я смог выбраться из этой духовной пены, в которой барахтался, и вернуться на истинный путь, чтобы определить своё отношение к природе духовной Вселенной, и понять пределы того, что мы действительно можем знать о ней. на этом пути были и духовные переживания – соблазны, интуиция и даже маленькие чудеса – всё, что является реальностью для чутких людей, если только мы умиротворяем свои сердца; этому учится каждый духовно ориентированный человек.

Я уже упоминал, что не утверждаю, будто разум может привести к вере в Бога. я хочу сказать следующее: разум больше не является препятствием, как совершенно очевидно это было раньше. Последние два десятилетия исследований перевернули почти все важные относящиеся к вопросу о Боге предположения и предсказания предыдущего поколения современных секулярных и атеистических мыслителей. Современные мыслители ожидали, что наука откроет ещё большую случайность и механистичность Вселенной. Вместо этого наука открыла неожиданные новые пласты замысловатого порядка, который обнаруживает почти невообразимый, грандиозный замысел великого художника. Современные психологи предсказывали, что религия будет разоблачена как невроз, и люди избавятся от неё, как от вредной привычки; однако, вместо этого было экспериментально показано, что приверженность религии является жизненно важным элементом общего духовного здоровья. Современные мыслители предполагали, что будет обнаружена физическая основа духовности; вместо этого произошло нечто обратное: было показано, что здоровье опирается на духовность. Как наука, так и философия догматически предполагали, что разум никогда не сможет столкнуться с доказательством существования души. Но применение современных методов исследования к изучению клинической смерти привело к неопровержимым данным, которые не может объяснить никакая альтернативная гипотеза.

«Некоторые люди учатся на своих ошибках, – сказал Бисмарк. – Я, напротив, упражняюсь в том, чтобы учиться на чужих ошибках». Сегодня, как мне кажется, у мыслящего человека нет никаких оснований разделять иллюзии атеизма или агностицизма и совершать те же интеллектуальные ошибки, которые совершил я. Я бы очень хотел, – часто ли мы говорим такое в своей жизни? – знать тогда то, что знаю теперь. Именно поэтому я и написал эту книгу. Я хочу изложить, как мне представляется, веские аналитические факты против чисто секулярного взгляда на жизнь, чтобы думающие скептики могли судить обо всём сами.

Итак, после изложения моей истории, позвольте мне изложить мои факты. Я думаю, вы, подобно мне, обнаружите, что дорога к духовному взгляду на жизнь, – или процесс наполнения того, что теолог Майкл Новак выразительно назвал «пустая святыня»xix, лежащий в основе современного существования – является захватывающим интеллектуальным и человеческим приключением.

Следующая глава

Оглавление

1 светского, мирского, в противоположность религиозному – прим. переводчика.

2 самонаблюдения – прим. переводчика.

3 эзотерический (от греч. esotherikos – внутренний) – тайный, скрытый, предназначенный исключительно для посвящённых – прим. перев.

4 необходимое условие (лат.) – прим. переводчика.

i Согласно различным опросам Гэллапа, 94 процента американцев верят в Бога и 90 процентов молятся. Семьдесят один процент опрашиваемых верят в жизнь после смерти и только 16 процентов говорят, что не верят. Джордж Гэллап Мл., и Джим Кателли, «Религия народа: Вера американцев в 90-е годы» (Нью-Йорк: Макмиллан, 1989), с. 45, 58.

ii Харви Кокс, «Секулярный город» (Нью-Йорк: Макмиллан, 1965).

iii «Бог мёртв?» Тайм, 8 апреля, 1966.

iv Дж. Хиллис Миллер, «Исчезновение Бога» (Кембридж: Гарвард Юниверсити Пресс, 1963).

v Бертран Рассел, «Религия и наука», (Лондон, Оксфорд Юниверсити Пресс, 1961; впервые опубликовано в 1935), с. 222.

vi Сократ известен как атеист благодаря своим современникам. На это указывают комедии Аристофана, особенно «Облака». Полезное обсуждение этой темы представлено в книге: «Четыре текста по Сократу» под ред. Томас Дж. Уэст и Грейс Старри Уэст (Итака: Корнелл Юниверсити Пресс, 1984) особ. с.31-32 и 125. Об общей связи между подъемом классической философии и критикой религиозной веры или «условности» см. Лео Страусс, «Естественное право и история» (Чикаго, Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1953) особ. с. 81-100. Именно Страусс заново открыл антирелигиозный по своей сути характер классической философии, хотя сам пытался, подражая Платону, держать в секрете свою радикально антирелигиозную точку зрения. См. Лео Страусс, «Преследования и искусство писателя» (Чикаго, Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1953), с. 22-37. О платонизме Шекспира и его хорошем знакомстве с традицией Платона, см. Пол. А. Кантор. «Рим Шекспира: Республика и империя» (Итака: Корнелл Юниверсити Пресс, 1976), с. 10, 14, 113-114, 145, 213, 216, 217, 220-221; и Аллан Блум, совместно с Харри Яффа «Политика Шекспира» (Чикаго, Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1981), особ. с. 76-83, 144. О скептическом отношении Шекспира к христианским убеждениям см. «Шекспир, Гамлет» под ред. Пол. А. Кантор (Кембридж, Кембридж Юниверсити Пресс, 1989), с. 20, 40-53. Проблема учеников Сократа, выступивших против афинской демократии обсуждается в Уэст и Уэст, с. 84-85; см также Кристофер Брюэл «Ксенофон», в Лео Страусс и Джозеф Кропси, ред., «История политической философии», 3-е изд. (Чикаго, Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1987), с. 103-107. См также дальнейшее обсуждение в этой главе и главе 5.

vii Эдвин Р. Уоллес IV, «Психиатрия и религия: Диалог», в книге «Психоанализ и религия» под ред. Джозеф Г. Смит и Сьюзен А. Хенделман, (Балтимор: Джон Хопкинс Юниверсити Пресс, 1990), с. 105.

viii Послание к Ефесянам 2:8.

ix Пол А. Кантор, «Лео Страусс и современная герменевтика» в книге «Размышления Лео Страусса» под ред. Алана Удольфа (Боулдер: Линн Райнер, 1991), с. 267-274; и см. примечание 6 выше.

x Страусс рассматривал мировоззрение греческих философов, которое он разделял, как «диаметрально противоположное» библейскому. Об этом он писал Эрику Вогелину в 1951 г. Его спор с Вогелином был ответом на желание последнего рассматривать греческих философов как «прото-христиан», или мыслителей зарождающегося мистицизма и монотеизма. Страусс был категорически не согласен с этим. Он твердо настаивал на признании классической философии как радикальной критики религии, настоящей критикой религии. По смыслу, это делало философию мировоззрением глубоко атеистическим по своему духу, хотя Страусс никогда не признал бы этого открыто. Он отличался от многих западных учёных тем, что рассматривал сократовскую критику религии как обоснованную в принципе, не только по отношению к греческому политеизму, но также и по отношению к иудео-христианскому монотеизму. «Вера и политическая философия: Переписка между Лео Страуссом и Эриком Вогелином, 1934-1964» под ред. Питер Эмберли и Барри Купер (Юниверсити Парк: Пенсильвания Стейт Юниверсити Пресс, 1993), особ. с. 78-79, также 326-327, 344; и Алан Удольф «О Лео Страуссе: Введение» в книге «Размышления Лео Страусса» под ред. Алана Удольфа, с. 14-15. Страусс относился к американской демократии точно также, как Сократ к афинской демократии. Это описано в его книге «Город и человек» (Чикаго, Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1964), с. 131-134. Описание пути Страусса и доводы в его защиту можно найти в статье Хадли Аркса «Страусс и религия разума», Нэйшнл Ревью, 26 июня, 1995, с.60-63.

xi Следуя формуле Страусса и практике Платона, полагалось хранить этот взгляд более или менее в «тайне». Пожалуй, наиболее откровенную дискуссию по этому вопросу одного из последователей Страусса можно найти в книге Стенли Розен, «Нигилизм: Философское эссе» (Нью Хейвен: Йель Юниверсити Пресс, 1969), с. 209-218.

xii Мартин Бубер, «Я и Ты», пер. Уолтер Кауфманн (Нью Йорк: Скрибнер, 1970), с. 53.

xiii Бубер, с. 83.

xiv Бубер, с. 111.

xv Бубер, с. 96.

xvi Джордж Ф. Уилл, «В поисках добродетели и другие заметки консерватора» (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1982), с. 257-258.

xvii Бубер, с. 123.

xviii Бубер, с. 66-67.

xix Майкл Новак, «Дух демократического капитализма» (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1982), с. 53.