РАЗУМ И ДУХ

Глава пятая

Какой огромный сюрприз во время перехода двадцатого века в двадцать первый: сама логика человеческого исследования приковывает внимание к открытию заново царства духа, Бога и души. У этого процесса есть как положительная, так и отрицательная стороны. Во-первых, мы видим всё больше свидетельств в пользу существования духовного измерения действительности. Наряду с этими свидетельствами растёт осознание ограниченности возможностей науки и разума как орудий постижения окончательных истин. Это признание стало главным в опыте философии, политики и самой науки двадцатого века. Поколение и более назад секулярные мыслители были исполнены веры в разум и убеждены, что научному мировоззрению предстоит заменить религиозное. Модернистские мыслители предсказывали «освобождение мира от иллюзий»i – исчезновение Бога с человеческого горизонта. Вместо этого наш век пережил освобождение от иллюзий о всесилии разума, крушение секулярной и рациональной веры Просвещения. И, наверное, не случайно Бог вновь появляется в западной интеллектуальной жизни в тот самый момент, когда кажется, что разум зашел в тупик.

В самом деле, мы живем в странное время. Культура находится как бы в подвешенном состоянии между сумерками старой парадигмы и рождением новой. Это парадоксальное положение нагляднее всего проявилось в маленьком, но влиятельном в академических кругах мире постмодернистской философии.

 ПОСТМОДЕРНИЗМ И ПОСТСЕКУЛЯРИЗМ

В самой сути современной философии заложено странное противоречие. Современные философы унаследовали концепцию модернистских мыслителей о «смерти Бога». Вслед за Ницше и Хайдеггером они доказывают, что разуму не дано постичь никаких всеобщих ценностей, что рациональный анализ показывает условность всех нравственных взглядов, что все наши высочайшие побуждения и нравственные устремления не более чем продукт биологии и случайных исторических обстоятельств, и что разума самого по себе, в общем смысле этого слова, не существует. Тем не менее, постмодернистские философы обнаруживают, что их не привлекают нравственные понятия, сопровождавшие модернистское заявление о «смерти Бога». Ницше, провозгласив Бога «мёртвым» и присвоив себе титул «Антихриста», открыто проповедовал величие варварства и жестокости.ii Его радикально релятивистская и глубоко омерзительная философия помогла подготовить почву немецкой культуры для установления нацистского режима.iii Великий преемник философии Ницше, Мартин Хайдеггер, фактически стал восторженным нацистом, внедряя нацистскую программу в университете Фрейбурга, где он был ректором в 1933-34 гг. Даже после войны он категорически отказался проклясть национал-социализм.iv

Современных философов это пугает, и поэтому современная философия пытается отыскать квадратуру круга. Она пытается выдвинуть гуманные нравственные представления, и в то же время вслед за Ницше и Хайдеггером упрямо утверждает, что такие представления не имеют абсолютно никакого рационального или какого-либо другого основания. Ричард Рорти, ведущий американский постмодернистский философ, представляет собой именно такой случай. Проклиная Аушвиц, он одновременно утверждает, что для нравственности нет никакой рациональной или какой-либо другой основы. Более того, он заявляет, что все мы значительно бы обогатились, если бы, подобно ему, признали, что абсолютов – нет. Вот что он пишет в книге «Случайность, ирония и единство»:

Когда история проходит через потрясения, такие как, например, во времена Аушвица, а традиционные общественные институты и принципы поведения терпят крушение, мы хотим чего-то [например, всеобщих ценностей], что стоит выше истории и общественных институтов… В этой книге я призываю, чтобы мы не пытались искать нечто такое, что стоит выше истории и общественных институтов. Основная мысль книги состоит в том, что убеждения всё еще могут управлять действиями, и люди всё ещё могут думать, что за них стоит умереть, хотя они совершенно уверены, что эти убеждения не вызваны чем-то более глубоким, чем случайные исторические обстоятельства.v

Несмотря на релятивистскую точку зрения, большую часть своей книги Рорти посвящает попыткам выдвинуть гуманистическое нравственное представление, основанное на определении «либералов», сформулированном Юдифью Шкляр: либералы – это люди, «считающие, что жестокость это худшее из того, что мы делаем».vi Его цель – преодолеть «инсинуации [Ницше], что конец религии и метафизики должен означать конец наших попыток отказаться от жестокости».vii Он утверждает, что мы должны «попытаться распространить наше ощущение ‘мы’ на людей, которых до этого мы рассматривали только как ‘они’». Он призывает людей к сопереживанию и состраданию, убеждая возвыситься над племенными, культурными, религиозными и другими различиями для продвижения к всеобъемлющему чувству ‘мы’ – ценности, называемой им «единство»:

Предлагаемая мною точка зрения отражает уверенность в том, что моральный прогресс существует, и что он, несомненно, направлен в сторону большего человеческого единства. Но не стоит думать об этом единстве как о признании сути «я», сути человека, во всех людях. Скорее, оно предполагает способность всё больше и больше рассматривать традиционные различия (племён, религий, рас, обычаев и тому подобного) как несущественные по сравнению со сходством по отношению к боли и унижению – способность думать о людях, безумно непохожих на нас, как о включенных в круг «нас».viii

Конечно, ничего плохого в таком взгляде нет – за исключением вопроса, есть ли у нас «внутреннее я» (к которому я скоро вернусь). Напротив, эта точка зрения замечательна. Но заявление о том, что мы не можем найти никакого основания для существования такого взгляда, выглядит странно. Рорти приписывает его, как запоздалую мысль, либеральным «самосомнениям».ix Но не является ли либеральное «самосомнение» эвфемизмом для «совести»?

И всё же, источник тяги Рорти к нравственным представлениям не так уж таинственен. Разве мы уже не знакомы с тем кругом ценностей, который Рорти ставит в центр своей философии? На самом деле Рорти мимоходом упоминает источник этих ценностей, однако сразу же отбрасывает его: это – христианство. Случилось так, что первым текстом в человеческой истории, сформулировавшим систему правил «единства» – преодоление племенных различий и сочувствие окружающим людям – стал Новый Завет. Не просматривается ли здесь пропущенная нами некая случайная взаимосвязь?

Поучительно, что лучшее, на что оказалась способной современная философия после многовековых попыток найти всеобъемлющую и «разумную» альтернативу идее о Боге, оказалось разбавленной и гораздо менее логически последовательной версией нравственных представлений Нового Завета. Конечно, это огромный шаг вперёд по сравнению с порочной «моралью хозяина» Ницше или восхвалением Хайдеггером «внутренней правды и величия» нацизма,x и мы должны это ценить. Через пробы и ошибки, иногда очень серьёзные, философия открывает тот факт, что логика нравственной жизни на самом деле близка той, что изложена в Евангелиях. Но постмодернистский философ ведёт себя как странный посредник: он заимствует представления Нового Завета, используя их могущественную притягательность, а затем представляет их нам, совершенно неприлично заявляя, что пришёл к этим нравственным откровениям на основе современного открытия «отсутствия ценностей».

Кроме того, постмодернистская философия предлагает мировоззрение Нового Завета в урезанной и искажённой форме. Моральные представления Рорти предусматривают отказ от взятых обязательств. Хотя они и абсолютны в «общественной» жизни, у них нет «автоматического приоритета» в «личной» жизни:

Ещё одно из основных утверждений этой книги, которое также покажется неприличным для тех, кто находит привлекательной нравственную чистоту, состоит в том, что наши обязательства по отношению к окружающим составляют лишь публичную сторону нашей жизни, сторону, которая соперничает с нашими личными привязанностями и нашими личными попытками само созидания, и у которой нет безусловного приоритета над личными мотивами… Моральные обязательства, таким образом, становятся просто суждениями, наряду со многими другими, и не имеют безусловного приоритета.xi

То есть, по-видимому, в личных делах значение «единства», отказ от «жестокости» по отношению к другим может отойти на задний план перед некой другой страстью или чем-то более важным. Анализируя роман Владимира Набокова «Лолита», Рорти вероятно намекает на то, какова эта личная страсть. Дилемма романа в том, что педофилическая страсть Гумберта Гумберта к несовершеннолетней Лолите становится причиной его жестокости по отношению к ней (и это преподносится как глубокий нравственный урок?).xii Заметьте, что Новый Завет утверждает обратное: все публичные добродетели основаны на личных добродетелях. Действительно, одно из самых радикальных утверждений Иисуса заключается в том, что наша суть является отражением наших самых сокровенных мыслей: женатый мужчина, желающий другую женщину, уже совершил прелюбодеяние (Матфей 5:27-28). Зло человечества, с которым мы сталкиваемся в мире, исходит из злых мыслей людей: «а исходящее из уст – из сердца исходит – сие оскверняет человека, ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления» (Матфей 15:18-19).xiii

Постмодернистские нравственные представления не только не последовательны, но и являются чистейшим лицемерием. В истории философии такое лицемерие не ново. Сократ, первый философ нравственности мирового значения, подобным образом пытался установить различие между царством личного, где «ценностей нет», и нравственностью, предлагаемой им для общественного потребления. Об этом осведомляет нас Аристофан в своей сатире на Сократа «Облака». Отсюда нескончаемые рассуждения Сократа о необходимости «благородной лжи» и тому подобного. Такое разграничение публичного и личного никогда не пользовалось поддержкой. Драма Аристофана демонстрирует, что в Афинах того времени личная аморальность и атеизм Сократа были секретом Полишинеля. Более того, некоторые ученики, которых Сократ посвятил в «секреты» своих безнравственных представлений, прославились тем, что стали претворять его безнравственное мировоззрение в общественную жизнь. Его любимый ученик, блестящий и беспринципный Алкивиад, по всеобщему признанию считался самым нечестивым, своекорыстным и наименее заслуживающим доверия политиком своего времени. Другой протеже Сократа, Критий, возглавил заговор Тридцати Тиранов, тайной организации олигархов, свергнувшей афинскую демократию и казнившей сотни сограждан во время царства террора. Не приходится сомневаться, что именно это стало главной причиной привлечения Сократа к суду по обвинению в пропаганде безнравственности и за «разложение молодёжи».xiv

 ДЕАКТУЛИЗОВАННОЕ Я

Существует тесная связь между отрицанием личной нравственности и основным учением Рорти, заключающемся в том, что «внутреннего я» не существует:

Решающим шагом в таком новом толковании является представление о нравственном внутреннем я, воплощении рациональности, не как о том, кто, согласно Роулзу, сам делает свой выбор, может отличить самого себя от своих талантов и интересов и взглядов на добро, а всего лишь о сплетении верований, желаний и эмоций – никакой сути за внешним. Для моральной и политической свободы, а также для общения личность просто напросто является именно такой совокупностью, также как для баллистики она является просто мишенью, а для химии – сочетанием молекул.xv

Пытаясь сориентироваться в современных поисках определённости, руководствуясь разумом, мы высадились весьма далеко от запланированного нами места назначения. Первоначальная основа всей определённости Декарта, Cogito ergo sum, «Я мыслю, следовательно, я существую», теперь превратилась в свою противоположность: Cogito ergo non sum. Как могла бы выразиться какая-нибудь недалёкая деревенская простушка: «Я мыслю, следовательно, я существую. Не-а!» Пожрав «Бога» и «ценности», разум теперь обратился против своего хозяина, философа, уничтожая его уверенность в том, что он может претендовать на обладание своим собственным «я», или «самим собой».

Более того, как это ни странно, атеистическая постмодернистская философия отражает тот самый процесс, который Мартин Бубер предсказывает для случая, когда человек отворачивается от встречи с Богом на условиях «Я – Ты» и погружается в мир материализма, рационализма и простого «использования» вещей и людей – мир «Я – Оно». Результатом является то, что Бубер называет «деактулизованное я»:xvi

Своенравный человек не верит никому и не пересекается с людьми. Он не знает дружбы; ему знаком только беспокойный внешний мир и собственное лихорадочное желание использовать его… Когда он говорит Ты, у него это значит: Ты, моя возможность использовать тебя… По правде говоря, у него нет никакого предназначения, им руководят вещи и побуждения. Он чувствует себя всевластным. Он непостоянен. У него нет могучей силы воли, и он пытается скрыть свое непостоянство… Но неверующая суть непостоянного человека не может постичь ничего кроме неверия и непостоянства, поставленных целей и придуманных средств. Его мир лишен жертвенности и благодати, встречи и присутствия, он завален целями и средствами: его мир не может быть другим, и имя его погибель. Хотя он ведет себя авторитарно, но сам навсегда пойман в ловушку нереальности и осознает это всякий раз, когда вспоминает о своём собственном состоянии. Поэтому он неутомимо работает, используя всю силу своего ума, чтобы предотвратить или, по крайней мере, отгородиться от такого воспоминания.xvii

Разум, освобождённый от божественного руководства, первоначально обещал человечеству свободу; однако, его кульминацией в области нравственности стал постмодернизм, а дух постмодернистской мысли есть ничто иное, как дух «каприза» – личных планов, «игры», попыток «самосозидания», эротических и эстетических навязчивых идей, из которых педофилическая навязчивая идея Гумберта Гумберта является всего лишь удачной карикатурой. Я утверждаю, что, как ни странно, взгляды Рорти и Бубера не так уж далеки друг от друга; просто Рорти представляет только негативную сторону, являя западный тип рассудка, пойманного в «конце истории» в сеть деактуализации. Как выразились бы философы: постмодернизм это самосознание нереализованного «я».

То, что ценит Рорти в своей философии, абсолютно противоположно тому, что наиболее вероятно ценит читатель, по крайней мере, в своём сердце. Самое привлекательное из написанного Рорти, есть в Новом Завете: идеи о сочувствии к страданиям и унижению других людей, о преодолении культурных, этнических и расовых барьеров и формировании всеобъемлющего «мы». То, что производит на свет современная философия, провозглашающая смерть Бога, а именно – заявление об отсутствии ценностей и абсолютных личных нравственных обязательств – отвратительно, так же как отвратителен Гумберт Гумберт. Поверхностная привлекательность философии Рорти покоится на ловком смешении этих двух подходов.

В постмодернистских представлениях нет ничего устойчивого, человеческое сознание не может на них успокоиться. Разум может настаивать на этих нигилистических утверждениях, но, в конце концов, сердце их не вынесет. Вот почему можно видеть, как Рорти тянется к нравственным представлениям – бледным и искажённым отражениям новозаветной агапе – любви, которую он называет «единством». Там есть намёк на «Я – Ты», «Ich – Du», но только намёк. Западная философия подобна блудному сыну из притчи Иисуса, завершающему свои долгие поиски свободы. Жизнь в таких обстоятельствах становится настолько невозможной, что даже гордыня в конце концов капитулирует. А именно от гордыни должен он отказаться перед тем, как вернётся к Отцу. Но не восторжествует ли, в конце концов, призыв Отца? Бубер пишет, что во времена, подобные современным, когда мир «Я – Оно» уничтожает мир «Я – Ты», «личность в отдельном человеке и в человечестве в целом доходит то того, что ведет подпольное, потаённое, болезненное существование как это и было до тех пор, пока она не была призвана».xviii Поэтому я бы осмелился утверждать, что постмодернизм это постсекуляризм, ожидающий своего рождения.

Парадоксальная позиция постмодернистского философа, стоящего перед решением нравственных вопросов, аналогична позиции постмодернистского учёного, который сегодня не может объяснить самого фундаментального. Вспомните дискуссию астронома Фреда Холла о парадоксах современной научной космологии и биологии:

Всё, что мы видим в реальной Вселенной, доступной нашему наблюдению, остаётся необъяснённым, в противоположность умственному состоянию сценария и предположения… Даже в предполагаемую первую секунду своего существования сама Вселенная не является случайной… В то время как способности … например, способность бегать, были бы важны для выживания первобытного человека, его высшие качества [такие как способность к высшей математике и музыкальные таланты] не имеют совершенно никакого значения для выживания… Тайна заключается в том, что мы были наделены подходящим генами заблаговременно, задолго до того как они пригодились.xix

Но не является ли курьёзным совпадением то, что везде, где постмодернистская наука и постмодернистская философия постулируют отсутствие всякой причины, отсутствие объяснения, отсутствие основания, отсутствие мотива, отсутствие повода, именно там религиозный разум находит Бога? Западная мысль, похоже, играет в изощрённую интеллектуальную игру с одним доминирующим правилом: следует отрицать высшую реальность, на которую указывают все свидетельства. Отличительной чертой настоящего времени стало то, что теперь очевидно, что это – только игра.

ТРАЙБАЛИЗМ И РЕЛИГИЯ

По правде говоря, эта высшая реальность иногда скрывается самой религией. У престижа, которым упивался разум в современную эпоху, было два источника. Первым, и конечно, наиболее важным, была исключительная мощь технологии. Каждое новое изобретение и усовершенствование подтверждали истинность науки и силу научной рациональности. Вторым источником интереса к разуму была тупая нетерпимость и трайбализм традиционной религии. Современные политические и социальные науки сформировались в значительной степени как альтернатива кровавым религиозным битвам в Европе. Томас Гоббс написал первый великий трактат по социальным и политическим наукам под названием «Левиафан» в ответ на вдохновленную религиозными деятелями гражданскую войну в Англии. Посреди такого яростного религиозного безумия атеизм и в самом деле мог показаться воплощением добродетели.

В высказывании Г.К. Честертона о том, что «вместо того, чтобы проверить на опыте и признать христианство желанным, его посчитали слишком трудным и никогда не пробовали» содержится большая доля истины. Первым текстом в истории, который говорил о включении в понятие «мы» тех, кого прежде относили к категории «они», и о сострадании другим людям, был Новый Завет. Однако попытка реализовать его принципы оказалась во многом не такой успешной, как хотелось бы, но это можно было предвидеть. Современные теоретики человеческих организаций заметили, что бюрократии имеют тенденцию подменять цель, для которой они первоначально были созданы, на цель достижения своих собственных интересов и выживания. Это также приложимо к церквям, как и к другим человеческим организациям. На протяжении большей части человеческой истории, даже современной истории, церкви были трайбалистскими (прим. перев. – трайбализм (от лат. tribus — племя), культурно-бытовая, культовая и общественно-политическая племенная обособленность).

Преодоление религиозного и человеческого трайбализма является фактически сердцевиной Нового Завета. Эта мысль вновь и вновь повторяется в разных вариантах. Христос умер на кресте и за это. История христианства могла бы стать совсем другой, если бы христиане помнили о том, что мотивом убийства человека, которого люди считали своим Спасителем и воплощенным Богом, было религиозное преследование (и цинизм мирских властей). Люди, впоследствии сжигавшие ведьм и еретиков, в точности повторяли «грех», приведший к смерти Иисуса. Смерть Иисуса противоречила связанным с их культурой представлениям евреев того времени о Мессии, – хотя не противоречила пророчествам Исаии, предвидевшего появление человека, который «был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни… изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши» (Ис.53:3-5). Евреи эпохи Рима ожидали политического и военного лидера по образу Моисея или Иисуса Навина, который освободил бы их от римских угнетателей. Распятие должно было научить людей истинной духовности и отказу от трайбализма, общинной ненависти и ведения войн, и в этом одно из главных его значений. Бог первых книг Ветхого Завета постоянно отдаёт приказы лидеру евреев или «помазаннику Божьему» нападать на деревни и уничтожать всех обитателей. Уже на этой ранней стадии человеческой истории происходит очевидная путаница, когда ощущение Бога погружено в императивы культуры и её желание выжить. Новый Завет «современен» ещё и потому, что в нём проводится чёткое различие между культурой и Богом.

Призыв к терпимости, убеждённость в неуместности культурных, этнических и даже религиозных раздоров пропитывает тексты Нового Завета. Когда Иисуса попросили описать любовь к ближнему, он рассказал историю о милосердном самарянине, который помогает человеку, избитому и брошенному на обочине дороги, после того как священник и левит прошли мимо (Лука 10:25-37). Священник и левит в культурном отношении принадлежали к «самому святому» классу еврейского общества того времени. Самарян рассматривали как «нечистую» расу, буквально Untermenschen.xx (Евреи и самаряне испытывали по отношению друг к другу те же чувства, что современные сербы и хорваты, только сильнее.) В Евангелии от Иоанна Иисус разговаривает с самарянкой у колодца Иакова и принимает у неё питье. Это нарушение религиозного табу, запрещающего пить из одного сосуда с самарянкой, которая считалась нечистой. Женщина удивлена: «Как ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки?» Его ученики также очень «удивились», подойдя к нему во время его разговора с неприкасаемой (Иоанн 4:5-42). Отношение Иисуса к женщинам было исключительно «современным» и прогрессивным, что отмечается также и в синоптических Евангелиях. В истории о Марии и Марте говорится, что Мария поглощена рассуждениями Иисуса о духовном, в то время как Марта играет традиционную роль, готовя изысканный ужин. Когда Марта жалуется на свою сестру, Иисус укоряет её, отмечая, что нет необходимости в изысканной пище («одно только нужно»), что это был её выбор, и что Мария «избрала благую часть, которая не отнимется у неё» (Лука 10:38-42).xxi (Отношение Иисуса к женщинам было также намного прогрессивнее, чем у Павла, чьи традиционные взгляды о подчинённой роли женщины в публичном богослужении господствовали в христианской мысли последующих тысячелетий.)

Призыв к этнической и культурной терпимости содержится также в книге Деяний Апостолов, описывающих историю ранней церкви. Интересно, что, наверное, большая часть чудес или актов божественного вмешательства, изложенных в Деяниях, направлена на то, чтобы научить первых христиан этнической и культурной терпимости. Послание начинается с чуда Пятидесятницы, когда после исполнения Святым Духом апостолы обращаются к многонациональной, многоязычной толпе «иудеев и прозелитов» в Иерусалиме – «Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители … Фригии и Памфилии, Египта…. критяне и аравитяне». Говорится, что каждый услышал сказанное на его собственном языке: «Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились?» (Деян.2:7-11). Чудо «языков» предвещает многонациональную природу нового религиозного мировоззрения.xxii

Христианство с самого начала осознавало себя межкультурной, межэтнической религией, и в этом смысле оно уникально.xxiii Из Книги Деяний видно, что главным испытанием для ранней церкви было именно преодоление этнических и культурных барьеров: между палестинскими и эллинизированными евреями, между евреями и самарянами, и более всего между евреями и язычниками, с которыми евреям было запрещено вместе есть или общаться друг с другом на основании того, что язычники были ритуально «нечистыми» (даже больше, чем самаряне). Петру, ведущему апостолу, было видение животных, спускающихся с небес на полотне. Ему повелевается: «заколи и ешь». Он три раза отказывается на основании религиозных законов о пище, и, в конце концов, слышит: «Что Бог очистил, того ты не почитай нечистым». Это подготавливает Петра к первой (также организованной Богом) встрече с язычником, центурионом Корнилием. Пётр живёт в доме Корнилия, ест вместе с ним, и после проповеди Благой Вести, крестит его. Апостолы изумлены, видя Корнилия, исполненного Святым Духом, а Пётр говорит им: «Вы знаете, что Иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником; но мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым» (Деян. 10:28). Божественный призыв к Павлу по дороге в Дамаск (вошедшей теперь в поговорку) также направлен на преодоление этнических барьеров: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» – слышится с небес голос Христа, после того, как Павел пал ниц и ослеп (Деян. 9:1-9). Павел, один из умнейших и выдающихся фарисеев своего времени (его писания остаются лучшим источником для размышлений ученых о фарисейском иудаизме первого века),xxiv становится «апостолом язычников» и сражается с лидерами церкви в Иерусалиме за отмену обрезания как необходимого условия для обращения в христианство. Ещё в одном чудесном событии ангел приводит евангелиста Филиппа к высокопоставленному эфиопу, которому он сообщает благую весть, – это означает, что расовые барьеры тоже должны быть преодолены (Деян. 8:26-40). Первая община верующих, члены которой назвали себя «христианами» была межэтнической общиной Антиохии, состоящей из греков, евреев и представителей других национальностей (Деян. 11:26). Весть о неотъемлемом достоинстве, присущем человеку независимо от расы, этнической принадлежности, культуры, пола или положения в обществе является сутью подлинного христианства. Апостол Павел пишет к Галатам: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал.3:28).xxv

НРАВСТВЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Мы должны обратить внимание на то, насколько радикально новыми были эти идеи в истории человечества. Известно, что греческие философы разработали универсальную идею о «человеке», отрицающую культурные и этнические стандарты. Именно этот философский универсализм лежал в основе как культурно-синкретической Эллинской империи, так и последующего распространения римского гражданства на обитателей неримских городов. Но насколько философский универсализм был свободен от культурных предубеждений, настолько глубоко иерархическими были его взгляды на человека, когда это касалось класса и пола, интеллекта, красоты и других качеств и талантов. Он разделял людей не столько по культуре, сколько по категориям «высокий» и «низкий». Гражданство в древнем мире по своей природе было скорее привилегией, чем правом, тем, что отличало «джентльмена» от стоящих ниже его. Участие женщин в политике, конечно же, исключалось, а рабы юридически были собственностью или движимым имуществом. (Примечательно, что распятие как форма наказания, как правило, не применялось к римским гражданам, а предназначалось только для рабов.)xxvi Не удивительно, наверное, что согласно учению греческих философов, философ представлялся наивысшим и наилучшим человеком, имеющим «естественное» право управлять своими менее умными согражданами.

Ещё важнее тот факт, что идеи классических философов о добродетели радикально расходились с добродетелями христианства. Философы рассматривали сострадание как признак слабости и унижения, достойный презрения. Наиболее «добродетельным» человеком, согласно Аристотелю, был человек с «великой душой», который «считает, что заслуживает великих вещей и действительно заслуживает их». Скромность и смирение не считались добродетелями; они указывали на mickropsychia или «мелкость души»: «Человеку, недооценивающему себя, недостает разума [то есть, буквально, у него – «мелкая душа»] независимо от того, являются ли его достоинства великими, средними, или ничтожно малыми, а он думает, что они еще меньше».xxvii Аристотель и греческие философы в целом наделяли человека «ценностью» в зависимости от его положения; просто некоторые люди ценились больше, чем другие; это, конечно, умные, красивые, гордые и так далее. Более того, гордость, вслед за философией и умом, была центральной добродетелью классического философского мировоззрения, «венцом всех добродетелей».xxviii

Когда Иисус начинает Нагорную Проповедь с утверждения «блаженны нищие духом» (Матф. 5:3), он бросает вызов классическому мировоззрению и, конечно, взглядам «этого мира» в целом. Действительно, как признал философ-атеист Ницше, внутренняя логика классической добродетели была в своей основе «от мира сего», и это не удивительно, так как она была основана исключительно на размышлениях о материальном и человеческом мире. В классическом понимании сильные, красивые, умные, богатые были не просто лучше, но нравственно лучше слабых, бедных, смиренных, угнетённых. Вот почему Ницше, в некотором смысле воплощение голоса сатаны в современной философии (даже по его собственному определению!),xxix приравнял появление христианства в древнем мире к фундаментальной нравственной революции, триумф которой он назвал «триумфом нравственности рабов».xxx

Все наши самые современные идеи о гуманности, добре и милосердии, об этнической, культурной и религиозной терпимости и о неотъемлемом достоинстве человека – независимо от расы, пола, способностей или положения – берут начало в Новом Завете. Я не хочу сказать, что все они исключительно достояние христианства – или даже, что они воплощались христианством или христианами более чем представителями других религий или отдельными людьми. Эти ценности лежат в сердце всех основных религий. (Как сказал Ганди: «Если человек дошел до сердца своей собственной религии, то также достиг сердца других».)xxxi Но с исторической точки зрения Новый Завет является именно тем истоком, из которого все эти ценности влились в систему кровообращения человеческой истории, где это понимание проявилось во всей полноте и силе, способной преобразовывать природу человеческих сообществ. То, что это преобразование заняло две тысячи лет и всё ещё очень далеко от завершения, не должно нас удивлять, если принять во внимание то, что мы знаем о природе человека, и то, что учёные относят к биологии, а христианин считает «грехом».

 ДВЕ СТОРОНЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Часто говорят, что современные идеи терпимости берут свое начало в Просвещении, возрождении разума в западном образе мышления. Это правда, но только половина правды. У Просвещения было две противоположных стороны – «светлая» и «темная». В некотором смысле, история двадцатого века была драматическим столкновением между этими ликами Просвещения. Приписывать Просвещению всё, что «просветило» современное мировоззрение, также неправильно, как и приписывать исторической христианской религии всё, что было хорошего или гуманного в человеческой истории. Снова процитируем Ганди: «Многое из того, что принимается за христианство, является на деле отрицанием Нагорной Проповеди».xxxii Самая ранняя, до-имперская, церковь, замечательно воплотила ценности Нового Завета, и это лучшее, что было в истории христианства. Христианство приобретало обращенных с необыкновенной скоростью.xxxiii Если мы доверяем текстам ранней церкви (а Лука, автор Деяний Апостолов, производит впечатление здравомыслящего, заслуживающего доверия повествователя), одной из причин такого быстрого роста частично были чудеса или «знамения и чудеса», которыми отмечена жизнь ранних христиан – чудесные исцеления, видения и так далее. Этот момент в истории отмечен, как видно, необычайным взаимопроникновением человеческого и божественного. Однако быстрое распространение христианства, как отмечали историки, отчасти происходило ещё и потому, что первые христиане были хорошими людьми. Сама доброта христиан и их служение бедным и угнетённым привлекали всё новых приверженцев. «Христиане поразили древних своим милосердием», – сказал один древний историк.xxxiv Христианство распространялось как через прозелитизм, так и через следование примеру. Выражаясь современным языком, христиане «что говорили, то и делали». Но чем шире распространялось христианство, тем более бюрократичным оно становилось. Миланский эдикт, провозгласивший христианство официальной религией Империи, был великим благодеянием для церкви и исторической гарантией того, что христианство будет формировать западный мир. Но, как часто случалось, это привело к политизации Церкви, и к тому, что религия стала просто частью культуры. Индуист Ганди, многому научившийся у Иисуса, и много натерпевшийся от христиан, писал в 1930-х годах, что «получив поддержку римского императора, христианство стало имперской верой, и остаётся таковой по сей день».xxxv Вряд ли стоит оспаривать это мнение.

К средним векам Церковь едва ли отличалась от любой политической организации. Папа управлял папскими государствами, соперничал в мирской борьбе за власть и даже собирал христиан на войну – включая крестовые походы, в которых христиане убивали мусульман, свидетельствуя таким образом о своей вере. (Можете представить себе негодование Иисуса?) Инквизиция сжигала ведьм и еретиков и преследовала независимых мыслителей. Вновь и вновь повторялись кровавые преследования евреев. Великим наследием Ренессанса, Реформации и Просвещения стало разрушение политической мощи Церкви и освобождение человеческого разума от диктуемых политикой религиозных ограничений. Конечно, на совести людей остаётся превращение раскрепощения в новую форму трайбализма, когда реформаторы воевали против католиков, и наоборот.

Но, как я уже сказал, Просвещение, или в более общем смысле, возрождение разума в западной культуре, имело как «хорошую» так и «плохую» стороны. Это важный аспект современной истории, часто упускаемый из виду, в особенности современными поклонниками Просвещения. С исторической точки зрения разум не освободил людей от догматизма, трайбализма и жестокости – об этом свидетельствуют события текущего столетия. Рациональная или «научная» вера идеологов марксизма-ленинизма одобряла жестокости такого рода и такого размаха, которые едва ли могла представить себе Инквизиция в свои самые мрачные времена. По некоторым оценкам, число жертв Советского коммунизма достигло 60 миллионов, а методы пыток, применяемых Советским режимом, демонстрировали своеобразный «прогресс» в этом жестоком искусстве.xxxvi Более того, научный рационализм, по иронии, стал основой наиболее абсурдной из всех известных форм догмы и догматизма, – «научной» идеологии марксизма-ленинизма.

То же можно сказать и о нацизме, который был скорее не формой атеизма, а псевдо-мистической антирелигией, или религией зла, с его мрачным символизмом и нео-языческими мифами и ритуалами.xxxvii В дополнение к своему главному плану истребления евреев (наряду с цыганами, свидетелями Иеговы, умственно отсталыми и другими группами людей), Гитлер пытался уничтожить церкви всех основных направлений. Тысячи священников и монахинь были отправлены в концентрационные лагеря.xxxviii В Гитлерюгенде обучали богохульству. На нюренбергском съезде партии 1934 года члены Гитлерюгенда пели о том, что они «дети Гитлера», богохульную пародию на «детей Божьих»: «Никакой зловредный священник не помешает нам чувствовать себя детьми Гитлера. Мы следуем не за Христом, а за Хорстом Весселем. Долой благовония и святую воду. Церковь может пойти и повеситься, нам всё равно. Свастика приносит Земле спасение».xxxix Сироты в контролируемых государством приютах возносили благодарность перед едой и пели нацистский вариант любимого немецкого рождественского гимна «Тихая ночь», в котором Гитлер занимал место младенца Иисуса.xl Режим даже выработал нео-языческие церемонии для брака и крещения, которые практиковались эсэсовцами и членами их семей.xli У расистского арийского движения первой половины двадцатого века была также оккультная сторона, с которой Гитлер, по крайней мере, мимолётно соприкасался в свой венский период.xlii

Интересно то, что можно исторически проследить связь «хорошей» стороны наследия Просвещения с отсутствием атеизма и «плохой» – с преобладанием атеизма или богоборчеством. Контраст между двумя великими революциями, американской и французской, был очевиден и отмечен уже их современниками. Сейчас христиане евангельского направления и секулярные историки спорят о роли религии в основании Америки.xliii В целом, евангелисты, утверждающие, что основание Америки носило преимущественно религиозный характер, сильно преувеличивают. Многое из того, что формировало американский государственный строй, по своему характеру было секулярным или деистическим – особенно воззрения Джефферсона. Отцы-основатели широко использовали взгляды современных им философов, многие из которых были атеистами или, по крайней мере, неверующими. Но в то же время, мышление основателей Америки ни в коей мере не было ни антирелигиозным ни богоборческим. Многие, а может быть, большинство, из тех, кто эмигрировал из Европы в Америку, приезжали всецело или частично по религиозным причинам – обычно, чтобы избежать преследований – включая дедов ирландских католиков, которые спасались от одобряемых в определенной степени религией жестокостей британского правления в Ирландии. Америка с самого начала была и остаётся глубоко религиозной страной. Что ещё более важно, отцы-основатели состояли как из деистов восемнадцатого века, так и из благочестивых верующих. Царило общее согласие в вопросе, касающемся ограничения влияния религии на политику. Действительно, религиозные преследования были одной из главных проблем, для разрешения которых и создавался американский государственный строй, не предназначенный, однако, для уничтожения самой религии. Фактически, признавалась необходимость религии для общества.xliv Основополагающий документ государственного строя – Декларация Независимости – взывает к «Творцу», наделившему человека определенными правами. Даже если слово «Творец» было использовано Джефферсоном в духе деизма, это отражало его понимание фундаментальной религиозной ориентации его культуры. Зарождавшееся американское общество было очень религиозно; во время Революционной войны Континентальный Конгресс неоднократно объявлял дни молитвы и поста.xlv У таких лидеров как Джордж Вашингтон и Бенджамин Франклин была твердая вера в божественное «Провидение» в руководстве делами людей.xlvi

Всё это резко контрастировало с Французской Революцией, которая, как однажды отметил Эдмунд Бурк, была вдохновлена чистейшим атеизмом.xlvii Наверное поэтому, по словам Джорджа Оруэлла, главное, что приходит на память об этом событии, это «пирамида отрубленных голов». Французская Революция, в противоположность американской, привела к такой политической жестокости, какой Европа прежде не видела. Я не отрицаю, что могло быть множество исторических причин, по которым две революции пошли разными путями. с одной стороны, у американцев, была намного более простая задача – создание новой страны и пока ещё чистая доска, для того чтобы рисовать на ней. Но есть интересное историческое соотношение между атеизмом с одной стороны и нравственной и политической катастрофой с другой, до сих пор не устаревшее. Мы иногда забываем, что двадцатый век увидел первый крупномасштабный, долгосрочный человеческий эксперимент с государством, полностью основанном на принципах атеизма, – Советским Союзом – и результатом в каждой сфере жизни была катастрофа.

 ПОСТСЕКУЛЯРНЫЙ МОМЕНТ

Само крушение коммунизма принадлежит к тому, что я назвал бы постсекулярным моментом современности, так как духовность человека сыграла уникальную и центральную роль в поражении коммунизма. Это редко осознают. Секулярные историки, несомненно, скажут, что главной ошибкой коммунизма была попытка пренебречь законами экономики. Однако своё влияние оказали и другие законы. Самым мощным внутренним вызовом коммунизму в 1980-х годах стало тесно связанное с религией движение Солидарность (поддержанное Папой римским – поляком по происхождению). Маловероятно, что коммунизм пал бы мирно без католической в своей основе Солидарности и вдохновлённой лютеранами «Революции Света» в Восточной Германии. Более того, сейчас историки начинают осмысливать то, что сама советская элита была в муках атеистического «кризиса веры». Долгие годы атеистической идеологии – состоявшей из лжи и основанной на «Большой Лжи» – привели советскую систему к краху. Многие люди, включая правящую элиту, потеряли нравственные ориентиры и жили без надежды.xlviii Теперь ясно, что восприятие Михаилом Горбачевым провалов советской системы в большой степени носило нравственный характер. Он видел, что общество на всех уровнях потеряло нравственные ориентиры. Его первоначальный подход к реформе сосредоточился на нравственной проблеме – алкоголизме. Он описал своё понимание источника кризиса общества в речи на январском 1987 г. пленуме Коммунистической Партии:

…падение интереса к общественным делам, проявления бездуховности и скептицизма, снижение роли моральных стимулов труда. Возросла прослойка людей, в том числе среди молодёжи, для которых цель жизни свелась к материальному благополучию, к наживе любыми способами. Их циничная позиция приобретала всё более воинствующие формы, отравляя сознание окружающих…

Пагубное влияние на нравственную атмосферу в обществе оказывали факты пренебрежительного отношения к законам, очковтирательство и взяточничество, поощрение угодничества и славословия. Подлинная забота о людях, условиях их жизни и труда, социальном самочувствии нередко подменялась политическими заигрываниями – массовой раздачей наград, званий, премий. Складывалась обстановка всепрощения, снижались требовательность, дисциплина, ответственность.xlix

Таким образом, Горбачев говорит о кризисе нравственности и духовности. Сначала он пытался восстановить в обществе нравственность, вернувшись к идеологическим корням марксизма-ленинизма, к вдохновляющей фигуре Ленина.l Позднее, совершенно вразрез с этим, советский руководитель начал в некоторых случаях упоминать «Бога».li Знающие Советский Союз изнутри – например, Александр Солженицын, – признавали, что кризис системы был преимущественно нравственным и духовным.lii Даже западные учёные-социологи начали замечать необычные признаки упадка – например, оказалось, что в коммунистических странах Европы, единственных среди индустриально развитых стран, увеличивается смертность, несомненно в результате широкого распространения алкоголизма и сопутствующих ему проблем. Всё это можно было истолковать как симптомы психологической деморализации, связанной в свою очередь с изгнанием из жизни Бога.liii Большинство знакомых мне экспертов (а в моей работе по контролю над вооружениями у меня была возможность участвовать в дискуссиях со многими наиболее известными из них) до сих пор рассматривает крушение Советского коммунизма как абсолютную загадку. Я бы предположил, что частично эту загадку можно объяснить чисто духовными факторами – довод, убедительно выдвинутый в превосходной книге Джорджа Вигеля «Последняя революция».liv

у себя дома мы тоже видели вредоносные последствия вдохновлённой атеизмом социальной политики и социального экспериментирования. Философские, претендующие на «научность», обоснования сексуальной революции 1960-х и 1970-х годов были по своей сути атеистическими и антирелигиозными. Как мы уже знаем, в обществе, даже среди секулярных учёных, растёт согласие, что эта революция принесла гораздо больше вреда, чем пользы, – измерять ли его взрывом числа подростковых беременностей и внебрачных детей, взлётом количества разводов и очень часто связанных с этим правонарушений молодежи и самоубийств среди подростков, или эпидемией заболеваний, передаваемых половым путем.lv Всё это сексуальное экспериментирование возникло во время короткого собственного американского периода «смерти Бога». (Когда в 1966 году журнал «Тайм», отражавший преобладавшие тогда секулярные настроения, украсил свою обложку вопросом «Бог мёртв?», это стало самым дурным предзнаменованием для американского общества.)lvi Интересным и показательным образчиком мышления той поры была книга антропологов Нины и Джорджа ОНил «Открытый брак: Новый стиль жизни для семейных пар». Авторы торжественно представили последние социальные теории, проповедуя предполагаемые выгоды брака, в котором оба партнера соглашаются предоставить друг другу сексуальную свободу. Авторы книги, ставшей национальным бестселлером в 1972 г., заявили: «Патриархальная брачная система иудео-христианской традиции, основанная на аграрной экономике, сегодня просто устарела».lvii Пять лет спустя Нина ОНил по существу отказалась от своего мнения, обнаружив, что многие пары, изучаемые четой авторов, открыли для себя, что эксперимент с прелюбодеянием по согласию обеих сторон имел разрушительные последствия, и в этом нет ничего удивительного.lviii

Современная социальная наука «знает» теперь, в чём ОНилы ошибались. У неё есть данные, демонстрирующие неблагоприятные последствия сексуальной вседозволенности, проповедуемой прежним поколением мыслителей-обществоведов. Однако, повторное открытие социологией две тысячи лет спустя после рождения Христа того, что развод – это плохо, и религиозная вера в целом полезна людям, отнюдь не свидетельствует о прогрессе во взглядах людей.

Последний отрезвляющий урок нашего столетия касается того, до какой степени предвзятые мнения управляют разумом не только в общественных науках, но даже и в естественных. «Позитивисты» времен Бертрана Рассела предположили, что разум окончательно освободил ум от догматизма, так как он руководствуется «постепенностью» и «осмотрительностью». Он открывает истину постепенно, начиная с частных наблюдений и экспериментов. И это – его главное преимущество над религиозным мировоззрением. «Способ, которым наука приходит к своим убеждениям, совершенно отличен, – писал Рассел, – от способа средневекового богословия… Наука начинает не с глобальных предположений, а с частных фактов, обнаруживаемых в ходе наблюдения или эксперимента».lix Но исследования по истории и социологии науки показали, что это далеко не так. Как продемонстрировал Томас Кюн в своей известной работе по структуре научных революций, «нормальной наукой» или работой разума, всегда руководит некое более крупное мировоззрение или убеждение – то, что Кюн назвал парадигмой.lx Столкнувшись с аномальными фактами, не умещающимися в «царствующую» парадигму, учёные далеко не всегда отходят от привычной модели. Они, скорее, будут склонны отрицать факты или объяснить их иным образом. Великие успехи науки совершаются через «революции», в которых сторонники новой парадигмы борются с приверженцами старой. Сам Эйнштейн в подобной битве был на стороне обороняющихся; открыв принцип относительности, он не смог принять следствий квантовой механики и предложил чрезвычайно остроумные альтернативные примеры. Битва закончилась только после эксперимента в начале 1980 гг., то есть много лет спустя после смерти Эйнштейна.lxi Хотя размышления, наблюдения и эксперимент являются сердцем науки, часто кажется, что наибольший научный прогресс происходит благодаря прорывам интуиции. «Позитивизм» – уверенность в том, что только разум может победить догматизм – прошёл путь других атеистических доктрин века, сделав свой вклад в то, что Маркс назвал «свалкой истории». Разум оказался несовершенным проводником к основным истинам в физическом мире, не говоря уже об основных истинах Вселенной и человеческой жизни.

РАЗУМ И ДУША

Я думаю, и это, по-видимому, подтверждает история: знание Духа важнее знания разума. Там где разум следует за Духом, результаты благотворны; там, где он отвергает Дух или расходится с Ним, результаты неизменно пагубны, говорим ли мы о политических, социальных или личных сферах. Разум заново открывает и медленно, неуклюже, прямолинейно и лишь частично восстанавливает то, что Дух уже знает. Всё, что заслуживает восхищения в мире после эпохи Просвещения, восходит к ценностям, данным человечеству полностью в априорной форме в Новом Завете. Иисус уже «знал» то, что современное общество с таким трудом открыло две тысячи лет спустя, и ещё только должно научиться этому. Величайшим достижением Просвещения было использование разума и здравого смысла для создания политических и социальных институтов, которые бы сделали уважение к достоинству каждого человека, которому учил Иисус, политической реальностью. Эти политические институты прошли долгий путь, помогая людям освободиться от трайбализма, который давно осуждён Евангелием. Мы восхищаемся современным государственным устройством, если в его основе лежат ценности, о которых говорил Иисус, а Бог запечатлел в наших душах. Это знание лежит глубже, и оно больше, чем рассудок, и одна из задач человека – вновь овладеть им. Разум становится сильнее, когда он подчиняется божественному руководству, как это было с основателями Америки.lxii

Разум не является источником ценностей; он ненадёжный проводник к истине и добру. История показывает, что он не освобождает ум от догматизма. Он не освобождает ум от предрассудков и жестокости. Это всего лишь логическая и вычислительная функция нашего мозга, привязанная к медлительности нашей биологии и к материальному миру. У каждого из нас есть этот «медленный главный процессор». Он не может постичь всей истины, априори существующей в духовной сфере и открывающейся нам в моменты экстраординарного проникновения божественного в человеческий мир. Используя свой «медленный главный процессор», мы можем время от времени ухватывать только часть истины. Однако предоставленный сам себе и используемый в духе, не имеющем отношения к Духу, он, как показывает опыт, ведёт нас к катастрофе.

Величайшей ошибкой Просвещения – о которой свидетельствуют ужасы современной истории – было поклонение разуму; вера в то, что разум может занять место Бога. Таким идолопоклонником был Маркс. Другим был Фрейд. Последний в своей книге «Будущее одной иллюзии» говорил о нашем разуме, как о «Боге логосе».lxiii Стоит ли удивляться тому, что коммунизм закончился катастрофой, или тому, что последующее поколение учёных заключило, что взгляды Фрейда на религию и тысячи других аспектов человеческой психологии были упорным заблуждением? Должны ли мы удивляться, что «безбожный коммунизм» привёл к беспрецедентной жестокости, или что «безбожная психиатрия» в последнее время стала мишенью критики за потакание очевидно аморальному поведению?

Однако не угрожает ли предположение, что Дух предшествует разуму, привести нас в состояние первобытного невежества и суеверий, или ещё хуже, в мир постмодернистской иррациональности, в котором члены культов будут заявлять о духовных прозрениях, впоследствии ведущих их к массовым самоубийствам и другим формам безумия? Мы уже видели что разум не является защитой от общественного безумия. Современные люди на службе у «рационального» догматизма убивают с той же готовностью, как и те, что служили религиозному догматизму, и, может быть, с ещё большей готовностью. Если разум, на поверку, не спасет от зла, то значит ли это, что мы беззащитны перед лицом собственного невежества? В действительности есть очень простой критерий побуждений, предложенный Иисусом в Новом Завете, который мы всё-таки применяем на практике: «По плодам их узнаете их « (Матф. 7:16). Таков был совет Иисуса касающийся проблемы определения «лжепророков» – и его можно применить к пророкам «бога» разума, как и к пророкам любого другого культа. Мы ясно видим плоды коммунизма. Плоды религиозной нетерпимости в таких местах, как Северная Ирландия или Балканы также совершенно очевидны. Людям легко судить, хороши или плохи последствия определенного образа мышления или взглядов на жизнь. Однако это предполагает, что наше нравственное восприятие, наша способность отличать добро от зла предшествуют нашему рациональному пониманию. Мне кажется, что такой вывод неизбежен. Лишившись способности отличать верное от неверного, жизнь быстро превратится в повесть, рассказанную идиотом. У всех нас, конечно, есть способность различать добро и зло, но иногда нравственное чувство затмевается тем, что в Библии называется «грехом». Каждый из нас испытал это на своём собственном опыте, и все мы видели других людей в тисках такой проблемы, когда они пытались рационалистически объяснить свои неверные и безнравственные решения, которые, как мы знаем, могут привести их самих и близких им людей лишь к боли и страданию. Когда это делают другие, нам всё очевидно до боли, хотя мы с трудом признаём такое же упорство в своих собственных заблуждениях. Существует тесная и неразрывная связь между мудростью и добродетелью. Только люди с относительно чистой совестью способны чётко различать добро и зло; и только люди с чистой совестью, способные различать добро и зло, могут принимать здравые решения и создавать здравые теории в политике, психологии, социологии и других областях нравственной жизни человека.

Нравственный закон не является тайной для человечества. Бог выше нашего понимания, но Его заповеди – нет. И нет большого различия между заповедями крупнейших религий мира – особые ритуальные обычаи и запреты могут различаться, но очень мало различий в понимании основного нравственного закона христианами, иудеями, мусульманами, индуистами, буддистами и кем угодно ещё. Интересно, что в богословии последнего времени растет число работ, демонстрирующих широкое согласие между различными религиозными традициями по фундаментальным нравственным вопросам.lxiv В 1993 г. частично благодаря усилиям богослова Ханса Кюнга, в Чикаго собрались представители мировых религий на «Парламент», который выработал декларацию. Декларация выдвинула серию очевидных нравственных правил, от указания на вред сексуальной аморальности до таких преступлений как убийство и геноцид. Этот согласованный документ продемонстрировал согласие между исключительно большим количеством разнообразных религиозных мировоззрений. В то время как каждая традиция, наверное, потребует от своих приверженцев большего, нравственные представления, выдвинутые в этом согласованном заявлении, весьма ценны.lxv Добро и зло не тайна для нас – до тех пор, пока мы не начинаем отрицать их существования. Если история этого века и предлагает хоть какой-то урок, то он состоит в том, что добродетель – и отношения с Богом, с Абсолютом, каким именем Его не назовите – не только начало мудрости, но и единственная тропа, по которой можно до него добраться.

Следующая глава

Оглавление

i  Фраза, исходно принадлежащая Фридриху Шиллеру, часто использовалась социологом Максом Вебером. См. книгу под ред. Г.Г. Герт и С. Райт Миллз «Из Макса Вебера: Эссе по социологии» (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1946), с. 51, 155.

ii См. Фридрих Ницше, «Сумерки богов; Антихрист», пер. Р.Дж. Холлингдейл (Хармондсворт, Миддлсекс, Англия: Пенгуиг, 1972); Фридрих Ницше, «По ту сторону добра и зла», пер. Уолтер Кауфман (Нью-Йорк: Винтедж, 1966), особенно раздел 257 и следующие.

iii См., например, Хайо Холборн, «История современной Германии» (Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 1969), с. 397-399; ср. Вернер Дж. Дэггхаузер, «Фридрих Ницше» в книге «История политической философии» под ред. Лео Стаусса и Джозефа Кропси, 2-е изд. (Чикаго: Рэнд Мак-Нэлли, 1972), с. 819-820.

iv Ещё в 1929 г. Хайдеггер писал высшему чиновнику Министерства Образования, жалуясь на «возрастающее оевреивание» немецкой университетской жизни. Есть свидетельства, что он неблагоприятным образом повлиял на карьеры трёх студентов и коллег: еврея, католика и пацифиста – так как увидел, что они не одобряют нацистский режим. См. книгу Элизабеты Эттингер, «Анна Арендт/Мартин Хайдеггер» (Нью-Хейвен: Йель Юниверсити Пресс, 1995), с. 36-37, 52-56. Гюнтер Неске и Эмиль Кеттеринг, «Мартин Хайдеггер и национал-социализм: Вопросы и ответы», введение Карстен Херрис, пер. Лиса Хэррис (Нью-Йорк: Парагон Хаус, 1990), представляет собой авторитетное собрание документов, относящихся к более поздней полемике философов и интеллектуалов о вовлечённости Хайдеггера в нацизм. Небольшое собрание пронацистских речей, статей и других документов этой эпохи можно найти в книге Мартина Хайдеггера, «Немецкий экзистенциализм», пер. Дагоберт Д. Рюнес (Нью-Йорк: Виздом Лайбрари, 1965).

v Ричард Рорти, «Случайность, ирония и единство» (Кембридж: Кембридж Юниверсити Пресс, 1989), с. 189.

vi Рорти, «Случайность», с. xv.

vii Рорти, «Случайность», с. 196.

viii Рорти, «Случайность», с. 192.

ix Рорти, «Случайность», с. 198.

x Хайдеггер позволил оставить эту фразу из своей лекции 1935 г., когда в 1953 г. её опубликовали – что привело в ужас его коллег философов. Мартин Хайдеггер, «Введение в метафизику», пер. Ральф Манхейм (Нью-Хейвен: Йель Юниверсити Пресс, 1959), с. 199. См Неске и Кеттеринг, с. xv-xvi. О точке зрения Ницше см. Ницше, «По ту сторону добра и зла», раздел 260.

xi Рорти, «Случайность», с. 194.

xii Рорти, «Случайность», с. 163-164.

xiii Если не указано иное, Библия цитируется по тексту Нового Американского Образцового перевода Библии. В русском переводе используется Синодальный перевод Библии.

xiv Древние источники оценивают число казнённых Тридцатью Тиранами афинян в 1500 человек. Саймон Хорнблоуэр и Энтони Споуфорт, Оксфордский Классический Словарь, 3-е изд. (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1996), с. 1513. См. тексты «Облаков» и «Апологии Сократа» в книге «Четыре текста по Сократу» под ред. Томас Дж. Уэст и Грейс Старри Уэст (Итака: Корнелл Юниверсити Пресс, 1984) особ. стр.84-85. см также Кристофер Брюэл “Ксенофон”, в Лео Страусс и Джозеф Кропси, ред., «История политической философии», 3-е изд. (Чикаго, Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1987), стр. 103-107. Как упоминалось во Введении, в двадцатом столетии Лео Страусс пытался пересмотреть это разграничение Платона/Сократа между «эзотерическим» атеизмом и «экзотерическими» добродетелями. См. Введение, прим. 6 и 10-11.

xv Ричард Рорти, «Постмодернистский буржуазный либерализм», в книге «Постмодернизм», под ред. Томас Докерти (Нью-Йорк: Коламбия Юниверсити Пресс, 1993), с. 325.

xvi Мартин Бубер, «Я и Ты», пер Уолтер Кауфманн (Нью-Йорк: Срайбнерз, 1970), с. 111.

xvii Бубер, с. 109-110.

xviii Бубер, с. 115 (курсив мой).

xix Фред Холл, «Происхождение Вселенной и происхождение религии» (Уэйкфилд: Мойер Белл, 1993), с. 19-22.

xx «Социальный мир в Деяниях Луки» под ред. Джерома Нейри (Пибоди, МА: Хендриксон, 1991), с. 221-222. Ср. Спенсер Перкинс и Крис Райс, «Более чем равные: Расовое исцеление ради Евангелия» (Даунерс Гроув, ИЛ: ИнтерВарсити Пресс, 1993), с. 152-164.

xxi См. также Маркус С. Борг, «Иисус: Новый взгляд» (Нью-Йорк: ХарперСанФранциско, 1987), с. 134-135.

xxii Ср. Нейри, с. 316-317.

xxiii Упоминание в Деяниях «иудеев и прозелитов» говорит о том, что иудаизм уже преуспел в обращении других народов древнего мира. Это дань уважения согласованности и нравственной привлекательности еврейского монотеизма, особенно если иметь в виду предъявляемые при этом требования, включающие в себя «идентификацию с национальным устремлением евреев» – то есть, изменение политической и этнической принадлежности – наряду с обрезанием (для мужчин). См. книгу Луиса Г. Фелдман, «Еврей и язычник в древнем мире» (Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 1993) с. 288. В христианстве, однако, тенденция к всеобщности занимает центральное место. С ней пришло радикальное нововведение: религия стала интернациональной.

xxiv Алан Ф. Сегал, «Павел обращённый» (Нью-Хейвен: Йель Юниверсити Пресс, 1990), с.xvi.

xxv Текст из Нового Перевода Короля Иакова. В русском переводе используется Синодальный перевод Библии.

xxvi Хорнблоуэр и Споуфорт, с. 411.

xxvii Никомахова этика, 1123а-1124а. Использовалось издание Аристотель, «Никомахова этика», пер. Мартин Освльд (Индианаполис: Боббс-Меррилл, 1962).

xxviii Ричард Мак-Леон переводит замечание Аристотеля о «большой душе» просто как «гордость». См. Ричард Мак-Леон, ред., «Основные работы Аристотеля» (Нью-Йорк: Рэндом Хаус, 1941), с.992.

xxix Как писал Ницше: «Цель: удовлетворение самых мощных, наиболее плодотворных и имеющих самую отвратительную репутацию сил, с использованием старого образа: обожествления дьявола». Цитируется в книге Лилиан Фрей-Рон, «Фридрих Ницше: Психологический подход к его жизни и работе», пер. Гэри Масси (Цюрих: Дайамон, 1989), стр.191.

xxx Ницше, «По ту сторону добра и зла», раздел 260. Ср. Фридрих Ницше, «О происхождении нравственности», пер. Дуглас Смит (Оксфорд: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1966), первое эссе, разделы 10-16, с. 22-36.

xxxi Роберт Эллсберг, ред., «Ганди о христианстве» (Мэриктолл, НЙ: Орбис, 1991), с. 12.

xxxii Эллсберг, с. 19.

xxxiii И. Гленн Хинсон, «Ранняя церковь» (Нэшвил: Эбингтон, 1996), с. 61.

xxxiv Хинсон, с. 64-65. Ср., например, Р.Р. Палмер и Джоэл Колтон, «История современного мира до 1815 года», 4-е изд., (Нью-Йорк, Кнопф, 1971), с. 13.

xxxv Эллсберг, с. 25-26.

xxxvi См. Николай Толстой, «Секретная война Сталина» (Нью-Йорк: Холт, Райнхарт энд Уинстон, 1982).

xxxvii См. Клаус П. Фишер, «Нацистская Германия: Новая история» (Нью-Йорк: Континууум, 1997), с. 130-131.

xxxviii Фишер, с. 359-363.

xxxix Цитируется в книге Ричард Грюнберг, «12-летний рейх: Социальная история нацистской Германии 1933-1945» (Нью-Йорк: Де Капо, 1997, первое издание 1971), с. 442. Хорст Вессель, член нацистской СА, был убит коммунисткой, сводницей проституток, вскружившей ему голову, а потом сбежавшей от него. Пропагандистская машина превратила его в нацистского мученика. См. Фишер, с. 225.

xl Дж. С. Конвей, «Нацистское преследование церквей в 1933-1945» (Нью-Йорк: Бейсик Букс, 1968), с. 155.

xli Грюнберг, с. 445.

xlii Фишер, с. 38; ср. Николас Гудрик-Кларк, «Оккультные корни нацизма: Секретные арианские культы и их влияние на нацистскую идеологию», предисловие Рогена Бутлера (Нью-Йорк: Нью-Йорк Юниверстити Пресс, 1992).

xliii Роберт Вютноу, «Перестройка американской религии» (Принстон: Принстон Юниверсити Пресс, 1988), с. 244-250.

xliv Томас Дж. Уэст, Мл., «Политика откровения и разума: Религия и гражданская жизнь в новых нациях» (Лоуренс, КС: Юниверсити Пресс оф Канзас, 1996), с. 1-78.

xlv Эллис Сандоз, «Правление закона: Политическая теория, религия и основание Америки» (Батон Руж: Луизиана Стейт Юниверсити Пресс, 1990), с. 136-141.

xlvi Об убеждениях Франклина см. Сандоз, с. 116; об убеждениях Вашингтона см. Уэст, «Политика откровения и разума», с. 36.

xlvii Эдмунд Бурк, «Размышления о Французской революции», ред. Конор Круз О’Брайен (Балтимор: Пенгуин, 1969), с. 186-188, 171-172.

xlviii См., например, Дэвид Прайс-Джонс, «Странная смерть Советской империи» (Нью-Йорк: Холт, 1995), с. 29-35.

xlix Цитируется в Нильс Нильсен, «Революция в Восточной Европе: Религиозные корни» (Мэрикнолл, НЙ: Орбис, 1991), с. 155.

l Михаил Горбачев, «Перестройка: Новое мышление для нашей страны и всего мира» (Нью-Йорк: Харпер энд Роу, 1987), с. 25-26.

li «Образование Михаила Горбачева», Тайм, 4 января, 1988, с. 18-30.

lii Александр И. Солженицын, «Смертельная опасность», пер. Майкл Николсон и Алексис Климоф (Нью-Йорк: Харпер энд Роу, 1980), с. 32-34.

liii Генри С. Роуэн и Чарльз Вульф, Мл., ред., «Будущее Советской империи», предисловие Дональда Г. Рамсфилда (Нью-Йорк: Сент-Мартинс, 1987).

liv Джордж Вигель, «Последняя революция: Сопротивление Церкви и крушение коммунизма» (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1992).

lv См. также книга Гюнтера Леви, «Почему Америка нуждается в религии» (Гранд Рэпидс, МИ: Ээрманс, 1996), с. 32-35, 46-47, 104-107.

lvi «Бог мертв?» Тайм, 8 апреля, 1966.

lvii Нина и Джордж О’Нил, «Открытый брак» (Нью-Йорк: Эвон, 1972), с. 20.

lviii Ричард Коэн, «Открытый брак, верность: Новая эра на закате?» Вашингтон Пост, 11 октября, 1977; Нина О’Нил, «Предпосылки брака» (Нью-Йорк: М. Эванс, 1977); ср. Максин Абрамс, «Любовь, секс и брак: Прошлое, настоящее и будущее», Домашний женский журнал, январь 1984, с. 68

lix Бертран Рассел, «Религия и наука» (Оксфорд: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1961; первое издание 1935), с. 13.

lx Томас Кюн, «Структура научных революций», 2-е изд. (Чикаго: Чикаго Юниверсити Пресс, 1970).

lxi См. хорошо написанный обзор Пол Дэвис и Джон Гриббен, «Миф материи» (Нью-Йорк: Саймон энд Шутер, 1992), с. 221-224.

lxii Ср. Бубер: «Экономика как дом, желающий процветать, и государство как дом, желающий придавать силу, живы пока они в духе. Отрекаясь от духа, они отрекаются от жизни». Бубер, «Я и Ты», с. 98.

lxiii Зигмунд Фрейд, «Будущее иллюзии», пер. Джеймс Стрейчи, введение Питер Гей (Нью-Йорк: Нортон, 1989), с. 69.

lxiv См. Ханс Кюнг, «Глобальная ответственность: Поиски новой мировой этики» (Нью-Йорк: Кроссроуд, 1991).

lxv Ханс Кюнг и Карл-Джозеф Кюхл, ред., «Глобальная этика: Декларация Парламента мировых религий» (Нью-Йорк: Континуум, 1993).