НЕ ТАКАЯ УЖ СЛУЧАЙНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Глава первая

Осенью 1973 г. наиболее выдающиеся астрономы и физики мира собрались в Польше, чтобы отметить 500-летний юбилей отца современной астрономии – Николая Коперника. Среди собравшихся на специальную двухнедельную серию симпозиумов были самые прославленные учёные умы нашего времени. Вот лишь некоторые из них: Стивен В. Хокинг, Роджер Пенроуз, Роберт Вагонер, Джозеф Силк и Джон Уилер. Настроение было праздничным. Разрядка между Востоком и Западом была в зените, и коммунистическое правительство Польши, раздуваясь от гордости за своего любимого сына Коперника, устроило пышные торжества для авторитетных зарубежных гостей. Участников угощали щедрым банкетом и даже балетом. Всю первую половину сентября учёные сновали между Варшавой, Краковом и родным городом Коперника Торунью, осматривая достопримечательности, слушая бесчисленные лекции, обмениваясь впечатлениями о последних открытиях в астрономии и излагая свои наиновейшие космологические теории.i

Но всё же из дюжин научных лекций, представленных во время торжеств, только об одной будут помнить спустя десятилетия. Её эхо отозвалось далеко за пределами зала в Кракове, в котором она была представлена. Фактически, далеко за пределами астрономии и даже самой науки. Её автор, Брендон Картер, астрофизик и космолог с прочной репутацией из Кембриджского университета, был близким другом и в течение некоторого времени однокурсником ставшего позднее более знаменитым Хокинга. Название доклада звучало достаточно специально, и способ его представления был в высшей степени экспериментальным. Картер назвал доклад «Большое количество совпадений и антропный принцип в космологии».ii Однако в значении выводов из доклада не было ничего технического, потому что точка зрения, представленная им через 500 лет после рождения Коперника, означала не меньшее философское ниспровержение, чем сама революция Коперника.

Картер назвал свою идею «антропным принципом», от греческого слова anthropos, человек. Название уводило слушателей несколько в сторону, а картеровское определение идеи было в высшей степени техническим. Антропный принцип состоял в следующем наблюдении: «то, что мы можем увидеть [во Вселенной] должно быть ограничено условиями, необходимыми для нашего присутствия как наблюдателей».iii Изложенный более простыми словами, антропный принцип говорит о том, что все кажущиеся произвольными и несвязанными между собой константы в физике имеют некую странную общность, – у них именно такое значение, какое необходимо для существования вселенной, способной произвести жизнь.

По существу, антропный принцип привёл к наблюдению того, что мириады законов физики были с самого начала Вселенной тонко настроены на то, чтобы привести к сотворению человека – что Вселенная, в которой мы обитаем, оказалась специально созданной для людей.

Это открытие, уже предчувствуемое физиками в начале 1970-х, оказалось, мягко говоря, сюрпризом. На протяжении столетий казалось, что научные наблюдения ведут нас в противоположном направлении – к взгляду на космос как нечто механистическое, безличностное и случайное. Интеллектуалы двадцатого века привычно говорили о «случайной вселенной». Среди современных философов и интеллектуалов преобладал взгляд, что человеческая жизнь, по существу, появилась случайно, как побочный продукт жестоких материальных сил, время от времени сотрясающих мир на протяжении долгих геологических эпох. казалось, что это заключение было естественным следствием двух великих научных революций современной эпохи, Коперника и Дарвина. Своей моделью планетарной системы с Солнцем в её центре Коперник показал, что человечество ни в коей мере не было «центром» Вселенной. «До революции Коперника естественно было предполагать, что цели Бога особым образом касались Земли, но теперь это стало неправдоподобной гипотезой», – писал учёный-атеист Бертран Рассел в своей классической книге «Религия и наука» (1935).iv Кроме того, Дарвин продемонстрировал, что происхождение жизни и самого человеческого рода можно было объяснить слепыми механизмами. После Коперника и Дарвина казалось, что невозможно более рассматривать Вселенную как сотворённую, а человечество как творение Бога. «Человека», по выражению Рассела, скорее надо понимать как своего рода несчастный случай или вставной номер в материальной Вселенной – «курьёзный случай в запруде».v

Трудно переоценить философское, культурное и эмоциональное воздействие такого заключения. Оно объясняло настроение отчаяния и безысходности, которое стало характерно для современной культуры; ужасное чувство, что человечество одиноко и не имеет якорей, и более того – оно без Бога. Именно эта космология случайной Вселенной подпирает стены всех современных философий, – начиная с позитивизма Рассела до экзистенциализма, марксизма, и даже фрейдизма.

Но затем случилось неожиданное. С начала 1960-х учёные начали замечать странную связь между рядом необъяснимых иным образом совпадений в физике. Оказалось, что многие загадочные величины и соотношения в физике могут быть объяснены одним первостепенным фактом: эти величины были необходимы для сотворения жизни. Физик Роберт Дике первым привлек внимание к этой взаимосвязи.vi Учёный Джон Уилер, один из космологов-практиков с наиболее прочной репутацией, заинтересовался этой идеей в 1960-х годах.vii Затем Картер, побуждаемый Уилером, представил на коперниковских торжествах свои наблюдения во вполне завершенной форме.viii

 ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО УЧЁНЫХ

Антропный принцип предложил некое объяснение одной из основных загадок физики – значений фундаментальных констант.

Физики никак не могли объяснить, почему величины так называемых фундаментальных констант, – например, величины сил гравитации или электромагнитных сил – таковы, каковы они есть. Они были просто «константами». Их нужно было просто принимать. Более того, существовали некие загадочные математические соотношения между некоторыми из этих констант. Например, силы, связывающие определённые элементарные частицы, по-видимому, математически соотносятся с возрастом Вселенной. Почему эти силы должны соотноситься с возрастом Вселенной? В прошлом такие физики как Артур Эддингтон и Поль Дирак представили некоторые свои экзотические теории для объяснения этих совпадений.ix

Но, как указал в своей лекции Картер, был более простой способ объяснения. Если внимательно исследовать развитие Вселенной, можно увидеть, что именно эти величины или их соотношения были необходимы для того, чтобы Вселенная была способна произвести жизнь. В определённом смысле полученные данные не были сюрпризом: мы не могли бы рассчитывать наблюдать Вселенную, если бы она сначала не произвела нас. Но всё же, число странных «совпадений», которые можно было объяснить просто тем, что они были необходимы для создания жизни во Вселенной, было на удивление большим.

Именно здесь пригодился Коперник. Люди истолковали теорию Коперника таким образом, чтобы она означала, что человечество, как выразился Картер, не имеет «привилегированного центрального» места во Вселенной. Но объяснение не было настолько простым. совершенно очевидно, что слишком много значений располагалось вокруг центральной задачи создания нас с вами. Итак, как утверждал Картер (отчасти в ненужно педантичной манере), если даже наше положение во Вселенной и не было «центральным», оно было «в определённой степени неизменно привилегированным».x

Казалось, что в то время очень немногие глубоко задумывались о философских последствиях этого открытия.xi А они были просто поразительными. По сути, «случайная Вселенная» не умещалась в установленные рамки. Как очень скоро увидели физики, в устройстве космоса не было ничего случайного. Длительное развитие Вселенной на протяжении пятнадцати миллиардов лет совершенно очевидно вело к одной цели: созданию человеческой жизни.

Антропный принцип поднял фундаментальные вопросы не только о современном толковании учения Коперника, но, в конце концов, также и о дарвинизме. Он недвусмысленно показал, что дарвиновскую теорию «естественного отбора» нельзя больше принимать как исчерпывающее объяснение феномена жизни. Представление о том, что весь процесс можно было свести к работе единственного, простого «слепого» механизма дало трещину в фундаменте. Реальная картина была намного сложнее такого представления.

Суть заключается в следующем: заявление о «смерти Бога» покоилось на неверном в своей основе истолковании природы Вселенной, на очень разрозненной ущербной картине, которую наука создала к концу девятнадцатого столетия. Теперь эта картина заменяется на новую, гораздо более сложную – и гораздо более совместимую с представлением о том, что Вселенная была задумана разумным Творцом.

В самом деле, то, до чего додумалась космология двадцатого века, привело учёный мир в замешательство: Вселенная с совершенно определённым началом явно была предназначена для жизни. Забавно, что картина такой Вселенной, нарисованная передовой наукой двадцатого века, по духу намного ближе к образу, описанному в Книге Бытия, нежели всё остальное, предлагаемое наукой со времён Коперника. Иронию усугубляет тот факт, что современная космология является результатом развития концепции «эволюции» – идеи, некогда считавшейся глубоко враждебной вере.

 ПЕРВИЧНЫЙ АТОМ

Открытие антропного принципа стало возможным с появлением космологии большого взрыва. В то время, когда Бертран Рассел написал «Религию и науку», учёные не имели представления о начале Вселенной или о том, было ли у неё начало вообще. В конце 1920-х годов физик Жорж Лематр предположил, что Вселенная возникла из первичного атома, но это было в высшей степени спорной идеей. Затем в 1945 г. – взрыв атомной бомбы. Вскоре после этого физик Георгий Гамов (который работал над атомным проектом) предположил, что Вселенная возникла как результат подобного первоначального катаклизма.xii Существование бомбы – и теорий, которые привели к пониманию ядерного деления и особенно ядерного синтеза – придали представлению о первоначальном взрыве большую правдоподобность. Модель Лематра-Гамова объясняла одну важную загадку, «красное смещение». В 1927 г. астроном Эдвин Хаббл открыл, что другие галактики очень быстро разбегаются от нас (вызывая смещение света, исходящего от этих галактик, к красному концу светового спектра), и что Вселенная постоянно расширяется. Теория первичного атома, – которая представляла Вселенную, взрывообразно расширяющейся из одной точки – объясняла, почему это могло быть так. Но в последующие примерно двадцать лет учёные разделились на два лагеря: сторонников теории Гамова и так называемой теории стабильной Вселенной, или идеи, что Вселенная существовала всегда. Никто иной, как Фред Хойл, ведущий защитник теории стабильного состояния, ввёл в оборот ироничный термин «теория большого взрыва» для описания позиции своих оппонентов.xiii Ярлык приклеился.

Затем в 1964 г. двое учёных из Лабораторий Белла, Арно Пензиас и Роберт У. Уилсон, споткнулись на том, что позднее стало известно как фоновое космическое излучение. Пензиас и Уилсон, работавшие над спутниками связи, с раздражением обнаружили «шум» низкого уровня, исходивший изо всех точек неба. Физики быстро осознали, чем был этот шум – эхом большого взрыва, произошедшего миллиарды лет назад. Стало очевидно, что теория большого взрыва почти наверняка является истиной.xiv

Ещё до того, как большой взрыв стал выглядеть как безусловная реальность, учёные добились значительного успеха в реконструкции эволюции Вселенной от её (в то время) гипотетического начала. К 1970-ым годам, когда теория большого взрыва прочно утвердилась, физики начали думать об альтернативных сценариях эволюции Вселенной. Скажем, вы немного повозились с величиной гравитации или слегка изменили величину электромагнитной силы, – как это отразится на направлении эволюции Вселенной? И они быстро обнаружили, что даже малейшее изменение физических величин разрушало весь процесс. Иногда всё кончалось звёздами не того типа. В других случаях – звёзд совсем не было. Неважно, какой сценарий вы пытались разыграть; самые ничтожные изменения в фундаментальных константах совершенно исключали вероятность жизни.xv

Картер представил некоторые из этих моментов в своей лекции 1973 г. Любая попытка подправить гравитационную постоянную по отношению к электромагнетизму, отмечал он, привела бы к вселенной, не имеющей средних звёзд, подобных нашему Солнцу. В ней существовали бы только более холодные «красные» или более горячие «голубые» звёзды – неспособные поддержать развитие жизни. Любое ослабление ядерных «сильных» взаимодействий привело бы к вселенной, состоящей только из водорода без всех остальных элементов. Это означало бы отсутствие кислорода, воды, остался бы только водород.xvi

Но эти первоначальные наблюдения оказались только вершиной айсберга. В последующие годы Картер и другие учёные составят всё более и более обескураживающий и невероятный список загадочных совпадений или «счастливых случайностей» во Вселенной – единственным общим знаменателем которых, по-видимому, была их необходимость для нашего с вами появления. Даже самая маленькая поправка фундаментальных сил физики – гравитации, электромагнетизма, ядерного (сильного) взаимодействия или слабого взаимодействия – привела бы к неузнаваемой картине вселенной: вселенной, состоящей полностью из гелия, вселенной без протонов или атомов, вселенной без звезд или вселенной, которая переходит в первоначальное состояние еще до того, как завершатся первые мгновения её существования. Изменение точных соотношений масс элементарных частиц имело бы похожие последствия. Даже такие основы жизни как углерод и вода зависят от сверхъестественно «тонкой настройки» на субатомном уровне, необыкновенных совпадений в значениях величин, которые физики не могут объяснить.

Возьмём лишь несколько примеров:

  • Гравитация примерно в 1039 раз слабее электромагнетизма. Если бы гравитация была в 1033 раз слабее электромагнетизма, «звезды были бы в миллиард раз меньше и сгорели бы в миллион раз быстрее».xvii

  • Слабое взаимодействие в 1028 слабее гравитационного, но если бы оно было немного слабее, весь водород Вселенной превратился бы в гелий (что, например, означало бы невозможность существования воды).xviii

  • Увеличение сильного ядерного взаимодействия (лишь на 2%) препятствовало бы образованию протонов, – что привело бы к Вселенной без атомов. Уменьшение его на пять процентов дало бы нам Вселенную без звёзд.xix

  • Если бы разница в массах протона и нейтрона не была точно такой, какова она сейчас – примерно две массы электрона – тогда все нейтроны стали бы протонами или наоборот. И тогда прощай та химия, которую мы знаем, а вслед за ней – и сама жизнь.xx

  • Сама природа воды, которая насущно важна для жизни, является своего рода тайной (деталь, подмеченная одним из предшественников антропного мышления в девятнадцатом столетии, биологом из Гарварда Лоуренсом Хендерсоном). Молекула воды уникальна. Вода в твёрдом состоянии легче, чем в жидком: лёд плавает на поверхности воды. Если бы всё было наоборот, океаны промёрзли бы до дна, и Земля сейчас была бы покрыта льдом. Это свойство воды, в свою очередь, восходит к уникальным свойствам атома водорода.xxi

  • Синтез углерода, жизненно важной составляющей всех органических молекул, в значительной степени включает в себя то, что учёные рассматривают как «удивительное» совпадение в отношении сильного взаимодействия к электромагнетизму.xxii Это отношение делает возможным достижение углеродом-12 возбуждённого состояния точно при 7,65 МэВ, то есть при температуре, типичной для центра звёзд, что создает резонанс, включающий в себя гелий-4, бериллий-8 и углерод-12 – и делает возможным слияние в течение исчезающе малого отрезка времени, 10-17 секунды, именно тогда, когда существует эта вероятность.

Список можно продолжить. Исчерпывающую подборку этих совпадений можно найти в книге Джона Лесли «Вселенные».xxiii

Глубину заключённой во всём этом загадки лучше всех ухватил астроном Фред Хойл, бывший сторонник теории стабильной Вселенной:

Всё, что мы видим в наблюдаемой нами реальной Вселенной, а не в воображаемом сценарии и предположении, остаётся необъяснимым. И даже в свою предположительно первую секунду Вселенная остаётся сама в себе беспричинной. То есть, Вселенная должна знать заранее, что должно случиться до того, как она знает, как начать саму себя. Потому что, в соответствии с Теорией Большого Взрыва, например, в точке времени 10-43 секунды Вселенная должна уже знать, сколько типов нейтрино должно быть к концу первой секунды. Это нужно для того, чтобы она начала расширяться с правильной скоростью, соответствующей конечному числу типов нейтрино.xxiv

Представление Хойла о Вселенной, нуждающейся в «знании наперёд» последующих результатов, обнаруживает всю глубину тайны. Тонкая настройка кажущихся разнородными величин и соотношений, необходимых для того, чтобы от большого взрыва дойти до той жизни, какой мы знаем её сейчас, включает в себя сложную координацию бессчётного количества отличительных признаков в огромном масштабе – от галактического уровня до субатомного – и на протяжении миллиардов лет. Хойл, являющийся автором термина «большой взрыв», сомневался в законности самой метафоры начального «взрыва». «Взрыв на свалке не приводит к сборке разрозненных кусков металла в полезную работающую машину», – пишет он.xxv Чем больше физики узнают о Вселенной, тем больше она выглядит заранее спланированной.

 ВОЗВЫШЕНИЕ И ПАДЕНИЕ МЕХАНИЗМА

Научную общественность это не особенно радовало. Да, в определённом смысле, вы могли сказать, что антропный принцип «объяснил» все эти загадочные совпадения, но это был весьма ненаучный вид объяснения. Это было, по сути, «телеологическое» объяснение – род объяснения, который обычно предлагали старые натурфилософы до того, как появилась современная наука.xxvi Слово телеология произошло от греческого слова telos, означающего «конец» или «цель». Аристотель думал, что для объяснения чего-либо достаточно сказать, что конец или цель этого нечто стали его причиной. Он назвал это «конечной причиной». Например, дуб (или скорее его «сущность» или «природа») является конечной причиной того направления роста, которое началось с желудя. Сущность цветка является конечной причиной процесса, который начался с семени. Сущность или природа взрослого человека является конечной причиной процесса, который начался с зародыша в утробе матери.xxvii

Теперь, с тех пор как наш взгляд на мир стал определяться современной наукой, такой способ мышления нам уже не свойственен. Мы даже и не используем слово причина в этом смысле. Современная наука не интересуется конечной причиной. Она скорее ищет результативную причину, тот механизм, который в действительности делает возможным само существование вещей. Антропный принцип возвращает нас к старому стилю мышления. По сути, антропный принцип говорит, что человечество (несомненно) является конечной причиной Вселенной. Наиболее фундаментальное объяснение Вселенной заключается в том, что в ней протекает согласованный процесс, целью которого является создание человеческих существ. В современном смысле этого слова такое объяснение не научно.

Современная наука зародилась, когда люди отказались от обсуждения конечных причин и начали искать исключительно «результативные причины», лежащие в основе механизмов, объясняющих «как» всё это «сработало». Великий переход к современной науке произошел в битве за теорию Коперника – революцию Коперника. Героем этой великой битвы был Галилей. Он заявил, что наблюдения небес, проведённые им с помощью его телескопа, подтверждают теорию Коперника: вопреки тому, во что верили люди на протяжении столетий, Солнце стояло на одном месте, а Земля вращалась вокруг него и вокруг своей оси. Эта новая идея очень сильно раздражала натурфилософов – современников Галилея, которые в массе своей были последователями Аристотеля. Некоторые из них фактически организовали заговор против Галилея и убедили Церковь заставить его замолчать и, в конце концов, признать еретиком.xxviii Совершив это, Церковь, конечно же, навсегда опозорила свои доктрины в умах многих думающих людей. Она принесла истину в жертву своей претензии на монополию на истину.

Галилей был строго наказан (его приговорили к пожизненному заключению, вскоре заменённому на пожизненный домашний арест), и его книги были официально запрещены (позднее он нашел издателя в протестантской Голландии). Но идеи его восторжествовали, и с ними пришел конец аристотелевой науке и поиску конечной причины. Современная наука была торжеством механизма над телеологией и оставалась таковой до нынешнего столетия. Со временем учёные смогли изобрести ещё больше механизмов для того, чтобы объяснить как работает Вселенная и всё, что мы видим вокруг себя. Оказалось, что все тайны, которые люди однажды приписали Богу, имеют простые механистические объяснения.

Возвышение механизма шло рука об руку с угасанием религиозной веры среди интеллектуальной элиты. Это можно проследить даже в научных трудах наиболее ранних теоретиков науки, например, Декарта, который низверг Бога до математической абстракции. Даже сам Ньютон, очень набожный на публике, про себя терзался сомнениями.xxix По мере распространения механистического объяснения, оставалось все меньше места для Бога. К восемнадцатому веку теизм, – или вера в личностного Бога, – уступил дорогу деизму – или мнению, что Бог является просто «первопричиной» и основополагающим принципом разумности во Вселенной.xxx Самый знаменитый деист, Вольтер, открыто атаковал религию. Деизм быстро докатился до атеизма, или веры в то, что Бога нет совсем. Таково было мнение английского философа Давида Юма и представителей более позднего поколения французских философов, таких как барон д’Гольбах и Дени Дидро.xxxi Французские мыслители особенно открыто и агрессивно атаковали религиозную веру – частично потому, что католическая церковь всё еще играла огромную роль во французской политике.

Тем не менее, вплоть до девятнадцатого столетия большинство людей и даже значительная часть интеллектуальной элиты оставались религиозными верующими. Затем был нанесён последний удар: наступила эра двух «исторических» наук, геологии и биологии. В начале девятнадцатого столетия многие учёные всё ещё считали, что Ветхий Завет даёт буквальное описание ранней истории мира, и их представление об истории Земли было основано на первых книгах Библии. Они рассчитывали возраст Земли, исходя из библейских генеалогий (современные «креационисты» или теоретики «молодой Земли» пытаются делать это и сегодня; однако, в отличие от их предшественников, у них нет извинения в научном невежестве для оправдания таких нелепостей). Они объясняли неровности Земли, ссылаясь на Всемирный потоп. Теория была известна как катастрофизм – Всемирный потоп это катастрофа, – и её сторонники рассматривали эту теорию как способ защиты веры в Бога, используя в качестве свидетельства природу. В 1830 г. книга Чарльза Лайеля «Принципы геологии» выбила у катастрофистов почву из-под ног. Лайель в трёх томах скрупулёзно аргументировал, каким образом обычные силы природы могли стать причиной всех неровностей природного ландшафта, – если предположить, что Земля намного старше, чем это следует из библейских историй. И, согласно Лайелю, она действительно была старше. Отпечатки ископаемых показали, что целые виды созданий возникали, жили и вымирали. Для создания таких неровностей, которые мы видим в природном ландшафте, не было необходимости в катастрофических наводнениях или других подобных божественных вторжениях. Это было чисто механистическое объяснение истории Земли.xxxii

Геология Лайеля произвела с протестантским миром то же, что открытия Галилея сделали с католическим. Это был ужасный удар по религиозной вере. (Интересно, что в обоих случаях ошибкой со стороны религии было неблагоразумное настаивание на библейском буквализме перед лицом науки, доказывающей обратное – стратегия, против которой предупреждал Св. Августин еще в 415 г. от Р.Х.)xxxiii К середине девятнадцатого столетия, ещё до выхода имевшей эффект разорвавшейся бомбы книги Дарвина, образованные люди считали, что примирить открытия новой науки с религиозной верой очень трудно.xxxiv Последствия нанесённой травмы мы видим в произведении популярнейшего поэта викторианской Англии Альфреда Теннисона, который описывал новое восприятие природы, как природы «окровавленных зубов и когтей». Знаменитая фраза пришла из «In Memoriam», серии печальных лирических стихотворений, в которых поэт пытается примириться с преждевременной смертью его ближайшего друга в свете представлений современной науки о механической холодности и безразличии Вселенной. Целые виды или «типы» исчезли с Земли:

Значит ли это, что Бог борется с Природой,

Если Природа порождает такие злобные мечты?

Она так заботится о целом виде,

Но ей наплевать на отдельную жизнь …

«Так заботится о целом виде?», вовсе нет.

С крутого обрыва и из стен каменоломни

Она кричит: «Тысячи видов погибли:

Мне наплевать на всё, мне нужно идти вперёд». …

И он, должен ли он,

Человек, её последнее творенье, который казался таким невинным …

Который верил, что Бог действительно любовь,

И любовь – это окончательный закон Творения,

В то время как Природа, с окровавленными зубами и когтями

Пронзительно кричала из ущелья, восставая против его веры.

Рассыпаться подобно песку в пустыне

Или быть погребенным в безжалостных холмах?

Есть ещё знаменитое высказывание романистки Джордж Элиот, обращенное к другу, о трёх великих «ободряющих призывах к человеку… Бог, Бессмертие, Долг», из которых, по её словам: «насколько непостижим первый, насколько невероятно второе, настолько безусловен и абсолютен третий».xxxv Немецкий философ-атеист Людвиг Фейербах высказался более прямо. Люди ещё не осознали этого, писал он в 1850 г., а естественные науки «давно уже растворили христианское мировоззрение в азотной кислоте».xxxvi

Викторианцы поколения Элиот и Теннисона переживали то, что учёный Дж. Хиллис Миллер однажды назвал «исчезновением Бога».xxxvii Но Дарвин появился именно для того, чтобы поставить окончательную печать «смерть».

в своё знаменитое путешествие на «Бигле» в 1831 г. молодой Дарвин взял первый том Лайеля «Принципы геологии». Он отправился в путешествие верящим в Библию христианином; в течение краткого времени по окончании путешествия он стал агностиком.xxxviii Он не публиковал «Происхождение видов» до 1859 г. Когда оно появилось, то стало завершающим смертельным ударом: современная наука, наконец, нашла простой механизм для объяснения происхождения жизни и самого человеческого рода.

Т.Г. Гексли, ведущий апостол дарвинизма, позднее описал драматическое влияние книги Дарвина:

«Происхождение»… сослужило огромную службу в нашем окончательном освобождении от дилеммы, – если ты отказываешься принять гипотезу Творения, то, что ты можешь предложить, приемлемое для любого здравомыслящего человека? В 1857 г. у меня не было готового ответа, и я не представлял, что он есть у кого-то ещё. Годом позже мы упрекали себя в тупоумии [sic] за то, что нас ставила в тупик такая проблема. когда я понял основную идею «Происхождения», моей первой реакцией было: «Как глупо было не додуматься до этого раньше!»xxxix

Дарвин вдохнул новую жизнь в позицию атеистов – факт, немедленно признанный всей планетой. Знаменательно, что другой знаменитый атеист девятнадцатого века Карл Маркс просил у Дарвина разрешения посвятить английский перевод «Капитала» великому натуралисту. В этой просьбе Дарвин ему отказал, отчасти щадя чувства своей жены христианки.xl Для описания своего отношения к Богу Хаксли создал новый термин агностик. Этот термин Дарвин позднее применил к себе.xli

Казалось, что наука нашла механистические объяснения для всего. Приговор казался неизбежным. Наконец, в 1885 г. он был вынесен немецким философом Фридрихом Ницше: «Бог мёртв» – «нокаутирующий удар» философии его времени.xlii

Современники Фридриха Ницше, а позднее Бертран Рассел и Зигмунд Фрейд были убеждены, что этот механистический взгляд на космос был окончательным. Ни Рассел, ни Фрейд, ни Маркс, ни Ницше никогда бы не подумали, что сама эта механистическая модель будет опровергнута.

«Новую» эру в науке и философии можно просто определить как эру торжества механизма над телеологией. Определяющей чертой современного мышления было доминирование механизма. По этой причине появление антропного принципа имеет намного более важное значение в западной интеллектуальной истории, чем это до сих осознали люди. Неожиданно, впервые после Галилея, телеология взяла верх над механизмом – в самом большом и фундаментальном вопросе, который только можно себе представить, вопросе о природе самой Вселенной. Впервые за последние 350 лет наука затрудняется свести Вселенную и порядок, который мы видим вокруг себя, к механистическим принципам. В самом деле, как мы увидим далее, всё больше появляется сомнений в том, что антропный принцип можно даже в принципе объяснить в механистических терминах. Некоторые учёные (сосредоточившись на параллельных загадках, одновременно появившихся в области квантовой механики) говорили о «смерти материализма».xliii Изменение, свидетелями которого мы являемся, на самом деле ещё глубже. Великая современная эра, – охватывающая приблизительно 350 лет между процессом над Галилеем и 500-летним юбилеем Коперника – подошла к концу. Поэтому правомерно говорить о текущем периоде времени, как о «пост периоде». И есть все основания полагать, что эта эра будет постсекулярной, так как первоначальные философские предположения, на которые опирается современное секулярное мировоззрение, были поколеблены – по иронии судьбы, самой наукой.

 ПАПА РИМСКИЙ И ФИЗИКИ

Современная наука, конечно, с трудом отказывается от призрака. Продолжается поиск альтернативного объяснения загадок Вселенной. Многие учёные, разумеется, склонны расценивать антропный принцип скорее не как объяснение, а как отсутствие объяснения, прискорбное признание неведения науки.xliv Поиск альтернативного ответа идёт двумя различным, но взаимосвязанными путями. Первый – это попытка создать теорию для объединения фундаментальных сил, так называемую Теорию Великого Объединения. Если бы физика создала такую теорию, исчезли бы фундаментальные константы. Не было бы больше нужды в необъяснимых константах, так как физика поняла бы основополагающий принцип или механизм, который определяет, почему различные силы и субатомные реальности природы принимают именно такие значения, какие они принимают. Вместо необъяснимых, неизменных констант у физиков были бы уравнения, объясняющие взаимосвязь между фундаментальными силами. Если бы больше не было никаких констант, не существовало бы и гармонии между ними. Не было бы совсем никаких совпадений. В Теории Всего всё было бы объяснимо.

В настоящее время есть теория, которая, по-видимому, объединяет три из четырех фундаментальных сил – электромагнетизм, сильное взаимодействие и слабое взаимодействие. Однако остаётся необъяснимой гравитация, слон всё еще не пойман в ловушку.

Альтернативной стратегией является создание более сложной космологии, более подходящего механизма для объяснения того, почему Вселенная принимает именно эту замечательную форму.xlv Наиболее популярным новшеством в сегодняшней космологии является инфляционная теория,1 которая несколько лет назад воскресила надежды на возможность объяснения двух важных антропных совпадений: так называемой проблемы прямоты и плавности. Но инфляция остаётся всего лишь гипотетической теорией, которая быстро столкнулась со своими собственными проблемами.xlvi

Не далее как десять лет назад физики были настроены очень оптимистично относительно создания единой теории поля.xlvii Сегодня настроение определённо пессимистичное. Как недавно с грустью заметил физик Стивен Вайнберг в «Нью-Йорк Ревью оф Букс»: «По мере нашего продвижения в понимании расширяющейся Вселенной, расширяется сама проблема, и таким образом, решение постоянно удаляется от нас».xlviii

Более того, физики обнаружили, что сегодня они непрерывно поглядывают через плечо на богословов, наблюдающих за интригой, в то время как учёные вынуждены заново сражаться с давно похороненным, как им представлялось, предметом спора: Богом. (Поэтому мы видим, что физик Вайнберг чувствует необходимость цитировать еврейского философа Маймонида и упоминать Св. Августина в своём недавнем обзоре книг по научной космологии для «Нью-Йорк Ревью», желая сказать, по существу, только то, что богословы всё ещё не правы!)

Сегодня для продолжения поисков у физиков и космологов есть два разных мотива. Один из них – чисто профессиональный интерес. Учёный – это тот, кому платят, чтобы он предлагал механистические объяснения Вселенной, и лучшие учёные более чем рады просто делать то, за что им платят. Но, в профессиональное побуждение прокралась идеологическая цель. Многих учёных чрезвычайно не устраивает Вселенная новой космологии потому, что она оставляет слишком много места для Бога. Полная картина приводит их в страшное замешательство: Вселенная с началом и задуманная специально для человека. Многие учёные не хотят мириться с такой картиной.

Выдающийся космолог Стивен У. Хокинг предпринял попытку разрешить первую часть проблемы, избавившись от начала Вселенной. Он сделал это в ходе подготовки к крупной международной конференции по научной космологии в 1981 г., организованной – никем иным как – Ватиканом. Готовность Римской церкви сыграть роль хозяина для собрания современных физиков, несомненно, имела некоторое отношение к пониманию Ватиканом того факта, что научные ветры внезапно и восхитительно сменили направление в его пользу. Папа Иоанн Павел II, далеко не простак в вопросах современной науки и философии, в своем обращении к конференции метко подметил слабость позиции учёных:

Любая научная гипотеза о происхождении мира, в том числе и гипотеза об изначальном атоме, из которого произошел весь физический мир, оставляет открытой проблему, касающуюся начала Вселенной. Наука сама по себе не может разрешить этот вопрос: нужно такое человеческое знание, которое возвышается над физикой и астрофизикой и которое называется метафизикой; она более всего нуждается в знании, которое исходит из откровения Самого Бога.xlix

В этих словах звучит спокойное удовлетворение сложившейся ситуацией, своего рода реваншем за трудности Церкви, сотни лет назад инициированные делом Галилея. Что касается учёных, обнаруживших себя в положении тех, кому римский папа читает лекции (буквально и фигурально), такое положение не могло показаться ни удовлетворительным, ни справедливым. В этом положении они оказались после такого эффектного проникновения науки во всё более глубокие тайны Вселенной. Трудно было поверить, что они будут сидеть спокойно. В определённом смысле они и не сидели.

На этой самой конференции Хокинг ознакомил собравшихся со своим знаменитым «безграничным» предложением – уничтожить точку начала Вселенной. По сути, предложение Хокинга – усовершенствованное позднее им совместно с Джимом Хартлом – устраняло точку начала времени, помещая Вселенную в большое сверхпространство, заключающее в себе настоящее положительное (математически) «воображаемое время». До известной степени это был способ «выбраться за пределы» Вселенной, так чтобы t = 0, или начало, не было бы точкой на линии линейного времени, а было бы скорее точкой на сфере, как северный полюс на глобусе. В этом смысле, не было бы ничего «до» t = 0 и, более того, точка t = 0 не была бы «чем-то особенным». Чтобы никто не сомневался, что он не столько руководствовался требованиями науки, сколько вызовом, брошенным науке, Хокинг сам прояснил ситуацию. «До тех пор пока у Вселенной есть начало, – написал он в «Краткой истории времени», – мы можем предполагать, что был и творец. Но если Вселенная совершенно самодостаточна, не имеет никаких границ или краев, то она не должна иметь ни начала, ни конца: она просто будет. Где тогда место для творца?»l

Эти физики, надо признать, сообразительные ребята, и нет сомнения, что Хокинг дал остроумный ответ на простой довод папы римского. Но теория Хокинга остаётся весьма противоречивой. И, что более важно, она не решила более значительной проблемы, связанной с антропными совпадениями. Как отметил оксфордский богослов Кейт Вард: «Теория Хартла-Хокинга не объясняет, почему основные квантовые поля и граничные условия космоса должны быть такими, какие они есть, почему физические законы должны быть такими, какие они есть, и каким образом законы дают видимость объективного существования и ‘управления’ многими появляющимися событиями».li

Учёных огорчает тот факт, что Вселенная выглядит так, словно у неё было совершенно определённое начало. Однако антропный принцип приводит их просто в отчаяние. Снова и снова видные деятели науки стремятся изгнать его из чертогов науки. Снова и снова на научных встречах он неожиданно звучит из уст некоторых видных космологов.lii Сложилась ситуация: «не могу жить с ним, не могу жить без него». С одной стороны, принцип имеет привкус докоперниковского антропоцентризма – именно та интеллектуальная болезнь, от которой современная наука предположительно излечила нас – и, что гораздо хуже, теизма, – от которого современная наука действительно должна была исцелить нас. С другой стороны, его можно эффективно использовать, чтобы делать поддающиеся проверке научные предсказания.liii Несомненно, попытки объяснить или развенчать антропные совпадения были главным фактором, который давал работу космологам в последние двадцать лет. Основным мотивом для создания некоторых теорий в современной космологии, являющихся плодами богатого воображения, было желание изгнать именно эту зебру из храма науки.

 МАРТЫШКИН ТРУД

Как это делается? Сейчас не ясно, сможет ли единая теория разрешить эту проблему. Если даже удастся найти основополагающий принцип для объединения констант, всё же может остаться более крупный философский вопрос: как объяснить, что законы физики так совершенно согласуются с проектом сотворения жизни в течение пятнадцать миллиардов лет?

Итак, единая теория – небольшое утешение для учёных; во всяком случае, до неё ещё далеко. Вместо этого битва велась преимущественно на территории самой космологии. Главной стратегией физиков для обесценивания антропного принципа является умножение воображаемых вселенных. Замысел, стоящий за этой стратегией, очень прост: если бы существовало неопределённо большое количество («миллиарды и миллиарды» как любил говорить покойный Карл Саган) других вселенных, то тогда тот факт, что наша Вселенная натолкнулась на правильную комбинацию физических законов, чтобы произвести чудо жизни, уже мог не считаться таким уж чудом, – и так далее. Человечество снова стало бы результатом «случайности».

Следует отметить, что существование этих воображаемых вселенных, о которых космологи бесконечно рассуждают в настоящее время, так и не доказано. Они – всего лишь продукт их воображения. Более того, поскольку это – альтернативные вселенные, оказывается, что их невозможно обнаружить по самой их сути. Итак, новые трудности. Но есть и дополнительная проблема – вопрос о том, может ли случайная вариация хотя бы в принципе создать грандиозный порядок, заполняющий единственную известную нам Вселенную.

В общем виде идея о том, что случайность со временем, в конце концов, произведёт порядок, имеет очень древнюю родословную, более древнюю, чем современная наука. Её использовали эпикурейцы времён Рима для оправдания своего атеизма, и она была воскрешена философами-атеистами восемнадцатого столетия Дени Дидро и Давидом Юмом: за неограниченное время природа, пользуясь только случайностью, в конце концов, натолкнётся на тот порядок, который мы видим вокруг себя.liv Современная версия этого аргумента часто принимает форму аналогии (насколько известно, впервые введенной в современный научный обиход знаменитым Эддингтоном):lv за неограниченное время обезьяна с пишущей машинкой, в конце концов, напечатает сочинения Шекспира.

Но напечатает ли? Не более ли вероятно, что она произведет тарабарщину не имеющую никакой ценности? Здесь стоит сделать паузу, чтобы исследовать логику, потому что знаменитый «обезьяний тезис» содержит крупное и в высшей степени сомнительное метафизическое предположение. Представьте, что вы до конца своей жизни станете надзирать за этой самой обезьяной. И давайте также предположим, что у вас с обезьяной будет восьмичасовой рабочий день – неопределённое количество таких дней. Каждое утро вы будете вставать и приходить в кабинет, где обезьяна будет неотрывно сидеть за пишущей машинкой и печатать. И в конце каждого дня вы будете читать произведения обезьяны. Несомненно, вы найдёте случайное английское слово, может быть даже короткое предложение или два; и даже может быть нечто приближающееся к двум предложениям в несовершенной логической последовательности, хотя что-либо приближающееся к грамматической согласованности предложений будет появляться чрезвычайно редко. Даже там, где вы найдёте различимый английский, вы обнаружите и ошибки. Затем, представьте себе, что однажды вечером вы начинаете читать:

Эгеон:

Кончай, Солин, мою судьбу реши;

Мои мученья смертью заверши.

Герцог:

Не трать речей, купец из Сиракуз;

Я беспристрастен и храню закон2

И предположим, что последующий текст также соответствует тексту пьесы, обычно и вероятно справедливо, помещаемой первой в собраниях сочинений Шекспира – «Комедии ошибок». Что бы вы подумали? Что это было чистым совпадением, несомненно ожидаемым результатом случайных ударов обезьяны по клавишам в течение всего этого времени? Что на вашу долю выпало слишком много дней в обществе печатающей обезьяны, и вы, в конце концов, сошли с ума? Допустим, что вы смогли установить, что ваш рассудок в порядке, и что обезьяна, без всякой помощи, в самом деле напечатала этот самый текст. Что бы вам пришло в голову? Вы подумали бы, что это – чудо.

Суть в том, что бесконечность дней не имеет значения. Каждое утро ситуация и проблема одна и та же. Где та сила, которая обеспечила бы порядок, требующийся даже для одного дня печатания произведения Шекспира, не говоря уж о печатании полного собрания сочинений? Иллюстрацией ситуации с обезьяной, по существу, является известный фильм «День сурка» c Биллом Мюрреем – в котором снова и снова повторялся один и тот же день и также один и тот же набор проблем. Было бы большим заблуждением предполагать, что количество дней или имеющееся в распоряжении время что-либо меняет. (Представим ситуацию математически: вероятность того, что в какой-то определённый день обезьяна напечатает произведение Шекспира – или что-либо эквивалентно значимое, пространное и последовательное – не является равной отношению единицы к большому, даже очень большому числу; она равна нулю.) Случайность не порождает порядка ни на каком поддающемся оценке уровне, не важно, сколько миллиардов лет или возможностей вы ей даёте. А произведения Шекспира, хотя и достаточно сложные, – это мелкая картошка по сравнению со Вселенной.

Мнение, что случайность порождает порядок, является не заключением, а предположением современного научного и философского мировоззрения – которое появилось в то время, когда казалось, что механизм полностью развенчал богословие. Такое предположение весьма спорно и беспочвенно. Оно отражает не что иное, как априорное метафизическое предпочтение безбожной Вселенной.

Это предположение о случайности, создающей порядок в природе, казалось, нашло единственную поддержку в теории Дарвина о естественном отборе. Теория Дарвина, казалось, преодолела то, что философы до той поры рассматривали как большое препятствие для чисто механистического объяснения природы. В своей знаменитой «третьей критике», «Критике разума», немецкий философ восемнадцатого века Иммануил Кант утверждал, что механизм может объяснить всё в этом мире, кроме двух вещей: красоты и организмов.lvi Вы можете назвать это «проблемой цветов». Аргумент Канта можно свести к вопросу: «Зачем эти цветы?» Или, иначе, «Если Бога нет, то как вы объясните существование цветов?» Теория Дарвина, казалось, решила этот вопрос раз и навсегда.

Но проблема состоит в том, что сегодня сама теория Дарвина тоже трещит по швам. Не потому, что биологи основного направления готовы отказаться от естественного отбора или даже лишить его предполагаемых «творческих» способностей для создания порядка. (Мы увидим, каково положение дел в этой области в последнее десятилетие; Томас Кюн объяснил, почему «парадигмы» науки, которым угрожает падение, падают медленно;lvii эволюционная биология подаёт признаки того, что она находится в ранней стадии «сдвига парадигмы», когда естественный отбор всё более и более слабеет и ему на смену приходят другие идеи.) Даже среди самых ортодоксальных биологов растёт согласие относительно того, что сам по себе естественный отбор не может объяснить порядок в биологическом мире. Существует также недвусмысленное признание, что структура отпечатков ископаемых не согласуется со структурой, предсказанной Дарвином. Не менее авторитетный палеонтолог из Гарварда Стивен Джей Гоулд обвинил писателей Даниэля Деннета и Ричарда Докинса в том, что он назвал «дарвиновским фундаментализмом», в отстаивании механизма естественного отбора как ключа ко всей эволюции. Сделанные недавно открытия убеждают нас в обратном – они заставляют нас признать то, что Гоулд называет «изумительным постоянством» в основной эволюционной «колее». Другими словами, биологи подчёркивают, что способ, которым развиваются организмы, определяется скорее внутренними причинами, чем приспособлением к внешнему миру. Определённые «колеи» встроены в органический мир, и организмы развиваются согласно этим колеям. Порядок создаётся отнюдь не благодаря случайным попыткам и приспособлению. Он появляется откуда-то ещё. Более того, вопреки предсказаниям Дарвина, отпечатки ископаемых свидетельствуют не о постепенном и равномерном изменении с течением времени, а скорее о длительных периодах «стабильности», прерывающихся резкими изменениями – структура, которую Гоулд назвал «прерывистым равновесием». Естественный отбор не может этого объяснить.lviii Короче говоря, естественный отбор уже не является той волшебной палочкой, которой он, по мнению биологов, был когда-то. Невозможно объяснить порядок в природе, ссылаясь на чисто случайные процессы. Не говоря уже об антропных совпадениях, которые необходимы для существования жизни, и о которых биологии нечего сказать. (Примечательно, что «дарвиновские фундаменталисты» – это те же писатели, которые наиболее громогласно утверждали, что «опасная идея» Дарвина о естественном отборе была окончательным опровержением существования Бога.)lix

Таким образом, революция, которую мы лицезрели сначала в космологии, теперь начинает сотрясать биологию. Наука конца двадцатого столетия перевернула представления, господствовавшие в конце девятнадцатого столетия. В некотором смысле, эта революция не должна быть сюрпризом. Если бы речь не шла исключительно о престиже науки и преувеличении Дарвином значения некоторых фактов, люди признали бы на основании своего повседневного жизненного опыта то, что кажется очевидной истиной: случайность сама по себе не может произвести сколько-нибудь заметного порядка.

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА

Однако вернёмся к воображаемым вселенным физиков. Основной проблемой этих воображаемых вселенных является то, что физики продолжают находить их в разных местах. Сначала были «параллельные вселенные». Затем появились «вселенные-дети». Теперь говорят о «вселенных-пузырях». Существующая Вселенная находится в таком удивительном порядке, что многие физики вдруг почувствовали необходимость найти другие, менее упорядоченные вселенные, чтобы преуменьшить значение существующей.

Сначала они искали другие вселенные в причудливом, неожиданном мире квантовой механики. Квантовая механика ставит целый ряд новых загадок, находящихся за пределами этой книги. Достаточно сказать, что в квантовой механике часто кажется, будто вещи могут существовать и не существовать в одно и то же время. Когда вы доходите до самого глубокого уровня материи, она уже не ведет себя как та материя, которую мы знаем. В ней нет ничего надёжного и определённого. Наиболее известной иллюстрацией квантовых парадоксов была хорошо известная аналогия Эрвина Шрёдингера о кошке. Кошку держат в ящике. Там же находится сосуд, заполненный ядовитым газом. Сосуд, в свою очередь, открывается с помощью радиоактивного распада. (Шрёдингер, без сомнения, больше любил собак.) Сосуд с ядом может разбиться или не разбиться, всё зависит от квантовой вероятности. В соответствии с основным течением толкования квантовой механики, кошка загадочным образом находится в подвешенном состоянии – ни в живых, ни в мёртвых – до тех пор, пока учёный не откроет ящик и не начнёт её наблюдение, именно в этот момент она становится живой или мёртвой, в результате наблюдения. Всё это не имеет никакого смысла, в чём частично и состоит суть истории Шрёдингера. В 1957 г. молодой аспирант Хью Эверетт предложил остроумное и фантастическое решение этого парадокса (этот парадокс известен в кантовой механике как «проблема измерения»). Эверетт предположил, что все возможности, уже заключённые в материи ещё до того, как их наблюдают в действительности – до того как, например, свет в своём неопределённом «волновом» состоянии становится наблюдаемым и превращается в частицу фотон, – существуют в реальности. Эверетт представлял, что при каждом наблюдении реальность бесконечно разветвляется. Мой глаз наблюдал бы один фотон с определёнными свойствами в этой вселенной, в то время как, фактически, другие копии «меня» наблюдали бы фотоны с другими возможными свойствами в серии параллельных вселенных, и так до бесконечности. Таким образом, в некоторых вселенных кошка была бы жива, а в других – мертва. Это зависело бы только от того, в какую из вселенных ответвился бы учёный при наблюдении.lx Такое решение парадокса было остроумным, но, естественно, оно само по себе создало новый большой парадокс.

Пол Дэвис и Джон Гриббин пишут, что «многие учёные» находят идею «параллельных вселенных» «гипотезой более предпочтительной, чем сверхъестественный замысел».lxi Странное предпочтение для учёных, особенно с учётом того, что эти предполагаемые дополнительные вселенные являются исключительно воображаемыми. Их никто не обнаружил, и обнаружить их невозможно в принципе. Мысль о том, что антропный принцип можно решительно отвергнуть, прибегнув к существованию бесконечного числа невидимых вселенных, которые мы никогда не сможем наблюдать, и чьё существование, следовательно, никогда нельзя будет установить, не является самой убедительной аргументацией. Примечательно, что один из наиболее уважаемых защитников идеи множественных вселенных (или «многих миров» или «многих историй») – знаменитый американский учёный Джон Уилер, бывший научным руководителем Эверетта, – в конечном итоге отказался от такого объяснения на том основании, что «здесь слишком много метафизики» и, что это превращает «науку в своего рода мистицизм».lxii

И в самом деле мистицизм. Защита против антропного принципа строилась исключительно на основе научного мифотворчества, изобретения всё более захватывающих умозрительных построений, которые могли бы хоть как-то скрыть очевидный смысл космических совпадений: а именно тот, что космос является продуктом разумного творца. У этих мифотворческих построений, в общем и целом, отсутствует поддающийся проверке фундамент, и современная наука не может их опровергнуть; они покоятся на нагромождении одной недоказанной гипотезы на другой.

Как только идея о «множестве вселенных» потеряла блеск, ей на смену пришло предложение «вселенных-детей». Хокинг убеждал, что когда чёрная дыра схлопывается в точку сингулярности, образуется новая дочерняя вселенная, чьи четырехмерные измерения пространство-время существуют под прямым углом к существующей Вселенной.lxiii Это предложение, хотя и имело под собой некое математическое обоснование, уже само по себе противоречиво. Да это и не важно. Другой физик, Ли Смолин, грандиозно приукрасил первоначальные измышления Хокинга, чтобы произвести то, что известный астрофизик и учёный-писатель Джон Гриббин охарактеризовал как последний «контраргумент» антропному принципу.lxiv Я думаю, при этом он был серьёзен. Но буйный поток предположений Смолина заставляет воспринимать «параллельные вселенные» Хью Эверетта скучными как здравый смысл.

Смолин воображает, что дочерние вселенные Хокинга – с предполагаемым бесконечно малым диаметром в 10-25 сантиметров – сначала созревают. Ему представляется, что некоторые из них могут (хотя само их существование не было обосновано) переживать такое же «расширение», которое, как считают некоторые космологи, существовало в самые первые мгновения большого взрыва. В конце концов они станут такими же огромными вселенными, как наша. Далее Смолин теоретизирует, что сами законы физики могут немного измениться во время прохождения частиц через воображаемую «тёплую дыру» сингулярности в новую вселенную (ещё одно, мягко говоря, противоречивое предположение). К этому в высшей степени умозрительному вареву он добавляет в качестве острой приправы спорную теорию Джеймса Лавлока о Гаиаlxv – заявление, не очень широко принятое, как можно себе представить, о том, что в действительности Земля является единым живым организмом. Целью Смолина является новая теория «естественного отбора», включающая в себя все (следите, всё ещё абсолютно воображаемые) вселенные, таким образом возвращая дарвиновский принцип радикальной случайности немного подштукатуренным обратно в центр космологии. Намерение совершенно очевидно: воскресить «старинную религию» науки о случайной Вселенной.

В книге 1993 г. с названием «В начале» (и таким образом, по-видимому, означающим современный ответ космологии на Книгу Бытия) Гриббин предлагает популяризированную версию взгляда Смолина, первоначально представленного в виде статьи в журнале «Классическая и квантовая гравитация».lxvi В книге Гриббина нас убеждают принять следующие предположения: не только то, что Земля на деле является единым живым организмом (Гаиа), но также и то, что каждая галактика буквально – живой организм; что наша Вселенная – живой организм; что наша Вселенная однажды была «дочерней вселенной» в другой вселенной; что наша Вселенная, в свою очередь, роняет семена в виде новых «дочерних вселенных» через чёрные дыры; и что смыслом всего существования является не сотворение людей, а изготовление всё новых вселенных (следите за мыслью, тех вселенных, существование которых прослеживается только в головах Смолина и Гриббина) – процесс, в котором жизнь со всей своей сложностью, является просто случайным побочным продуктом. Это всё очень здорово, но ни одна крупица этих рассуждений не опирается на установленные факты. Великий «контраргумент» Смолина антропному принципу? Он полагает, что Вселенная может быть оптимизирована не для производства жизни, как думали до этого глупые «антропные» мыслители, а для того, чтобы производить чёрные дыры.

Итак, вот ответ на антропную загадку: всё развитие в течение пятнадцати миллиардов лет, чудесно настроенное с первых 10-43 секунды для того, чтобы геологические эпохи спустя произвести разумную жизнь, было ничем иным как необъяснимой случайностью на пути Вселенной к настоящей цели, состоящей в увеличении до максимума производства чёрных дыр. (Мы можем задать вопрос: Кто установил эту цель?) Конечно, это лишь предположение, и длинный список «если», на которых оно висит, в высшей степени гипотетичен, если использовать собственные слова Смолина из журнальной статьи;lxvii современная наука даже не может его проверить. Есть ещё одна гипотетическая точка зрения, также основанная на теории расширения, которая подобным образом изобретает «вселенные-пузыри» с альтернативными фундаментальными константами.lxviii

Превознося науку над религией, Бертран Рассел в 1935 г. похвалялся: «Научный склад ума осторожен, всё испытывает, и всё делает постепенно. Способ, которым наука приходит к своим убеждениям существенно отличается, – писал он, – от способа средневекового богословия … Наука начинает не с больших допущений, а с частных фактов, открытых в наблюдении или в эксперименте».lxix Да, ребята, далеко мы зашли. 

ПОСТСЕКУЛЯРНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Пока немногие это осознают, но сегодня уже ясно, что за столетие грандиозного спора между наукой и верой ситуация полностью изменилась. Идя на поводу у Дарвина, такие атеисты как Гексли и Рассел могли говорить о том, что представлялось обоснованным набором фактов проверенной теории, согласно которой жизнь – случайна, а сама Вселенная – совершенно непредвиденна. Многие учёные и интеллектуалы продолжают хранить верность этому мировоззрению. Но для его защиты им всё чаще приходится доходить почти до полного абсурда. Сегодня конкретные факты решительно указывают на гипотезу о Боге. Это наиболее простое и наиболее очевидное решение антропной головоломки. (Может ли хоть один учёный действительно поверить в то, что гипотеза Гаиа более приемлема?) У тех, кто хочет противостоять гипотезе о Боге, нет никакой проверенной теории, чтобы ввести её в бой, одни догадки о невидимых вселенных, сотканных из богатого воображения учёных. Смолин пишет, что антропный принцип «ничего не может объяснить, если исключить объяснение, основанное на конечной причине».lxx Таким причудливым способом он хотел сказать, что гипотеза о Боге по своему определению ненаучна. Может быть. Но если это так, то тогда современная наука должна отказаться от своей давней претензии на то, что она может ответить на все вопросы. Потому что один из наиболее важных возможных ответов – и, по всей вероятности, основанный на доступных фактах, – был исключён с самого начала.

Далеко не все учёные принимают сторону Хокинга, Гриббина и Смолина в этом споре. Астроном Фред Хойл, несомненно, отдал должное антропному принципу. Пол Дэвис является примером физика, который после беспристрастного рассмотрения доказательств, в общем, перешел на сторону гипотезы сотворения.lxxi Более того, существует новая школа учёных-богословов, показавших себя компетентными в обеих областях. К ним относятся Джон Полкингмор, Артур Пикок и Роберт Джон Рассел. Они делают всё возможное, чтобы информировать людей о реалиях постсекулярного мира: о том, что давний вызов вере, брошенный наукой, потерпел крах.lxxii

Открытие современной наукой случайной Вселенной было аналогично «открытию» Колумбом Индии. Только позднее стало ясно, что мир был немного больше, чем предполагал великий первооткрыватель, и что он наткнулся не на Азию, а на новый континент. Науке потребовалось немного больше времени – фактически, столетия, – чтобы перейти от первых начатков понимания порядка в природе до более полной картины целого. Не далее как 25 лет назад мыслящий человек, взвесив чисто научные свидетельства, скорее всего, перешёл бы на сторону скептицизма. Теперь дело обстоит иначе. Бремя доказательств перевесило. Стена, которой современная наука, казалось, отгородилась от веры, пала. Конечно, антропный принцип ничего не говорит нам о Личности Бога или существовании жизни после смерти; он ничего не может сказать о том, что такое хорошо и что такое плохо или о «проблеме зла». Но он представляет собой такое веское свидетельство, какого только можно ожидать от здравого смысла и науки для доказательства существования Бога.

Следующая глава

Оглавление

1 теория расширяющейся вселенной – прим. переводчика.

2 Перевод А. Некора (У. Шекспир, ПСС в 8-и тт., т.2, Искусство, М., 1958).

i Рассказ о событиях относящихся к юбилею Коперника можно найти в статье Оуэна Гингериха «Международные Коперниковские торжества в Польше», Небо и телескоп, декабрь 1973.

ii Брендон Картер, в «Сопоставление космологических теорий с наблюдаемыми данными» под ред. М.С. Лонгер (Дордрехт: Д.Рейдел, 1974), стр. 291-298. О личных взаимоотношениях Картера и Хокинга см. Майкл Уайт и Джон Гриббин «Стивен Хокинг: Жизнь в науке» (Нью-Йорк: Дуттон, 1992), стр. 71-72.

iii Картер, стр. 291.

iv Бертран Рассел, «Религия и наука» (Оксфорд: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1961; впервые опубликовано в 1935), стр. 216.

v Рассел, стр. 222.

vi Р.Г. Дике, «Космология Дирака и принцип Маха» [Письма редактору], Природа, ноябрь 1961, стр. 440-441.

vii Джон Хорган, «Конец науки» (Нью-Йорк: Бродвей, 1997), стр. 81.

viii Картер, стр. 219-298.

ix Тони Ротман «Теория ‘То, что ты видишь, это то, что ты порождаешь’», Дискавери, Май 1987, стр. 90-98.

x Картер, стр. 291.

xi Первая важная дискуссия по антропному принципу в книгах для широкой публики открылась только в 1988 г. публикацией двух трудов: Стивен У. Хокинг, «Краткая история времени: От большого взрыва до черных дыр», вступление Карла Сагана (Торонто: Бэнтем, 1988) и Джон Д. Бэрроу и Фрэнк Дж. Типлер, «Антропный космологический принцип» (Оксфорд, Оксфорд Юниверсити Пресс, 1988). Последний труд, пугающе толстый и технический, рассматривает многие из философских и богословских значений этой идеи.

xii Джон Норт, «Нортоновская история астрономии и космологии» (Нью-Йорк: Нортон, 1995), стр. 530-532.

xiii Норт, стр. 532.

xiv Норт, стр. 561-563.

xv Уайт и Гриббин, стр. 216-219.

xvi Картер, стр. 295-298; ср. Джон Лесли, «Вселенные» (Лондон: Роутледж, 1989), стр. 37-38.

xvii Лесли, стр. 5.

xviii Лесли, стр.34.

xix Лесли, стр. 4.

xx Лесли, стр. 39-40.

xxi Бэрроу и Типлер, стр. 143-144, 524-541. Ср. Денис Уилкинсон, «Наши вселенные» (Нью-Йорк: Коламбиа Юниверсити Пресс, 1991), стр. 171-172.

xxii Уилкинсон, стр. 181-183; см. также Джон Гриббин и Мартин Риз, «Космические совпадения» (Нью-Йорк: Бэнтем, 1989), стр. 243-247.

xxiii См. примечание 16.

xxiv Фред Хойл, «Происхождение вселенной и происхождение религии» (Уэйкфилд: Мойер Белл, 1993), стр. 19.

xxv Хойл, стр. 18.

xxvi Ср. Бэрроу и Типлер, стр. 29-30, 123-218.

xxvii Аристотель, «Метафизика» 1013a-1013b.

xxviii Наиболее корректное и основательное исследование дела Галилея можно найти в книге Аннибала Фантоли, «Галилео: За теорию Коперника и за Церковь», изд. 2-е, пер. Джордж В. Койн (Рим: Ватикан Обсерватори Пабликейшнс; Нотр Дам, Иллинойс: Юниверсити оф Нотр Дам Пресс, 1996).

xxix Ричард Уэстфолл, «Возвышение науки и упадок ортодоксального христианства» в книге «Бог и природа: Исторические эссе о встрече христианства и науки» под ред. Дэвид С. Линберг и Рональд Л. Намберс (Беркли: Юниверити оф Калифорниа Пресс, 1986), стр. 224-234. По Декарту см. Ричард Кеннингтон, «Декарт» в книге «История политической философии» под ред. Лео Страусса и Джозефа Кропси (Чикаго: Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1972), стр. 395-396, 400-401, 403-405.

xxx Бэзил Вилли, «Подоплека восемнадцатого века» (Лондон: Чатто энд Виндус, 1946), стр. 3-13.

xxxi Эрнст Кассирер, «Философия Просвещения», пер. Фриц Коэльн и Джеймс Петтергров (Принсетон: Принсетон Юниверсити Пресс, 1951), стр. 134-196.

xxxii Чарльз Коулсон Гиллипси, «Бытие и геология» (Кембридж: Гарвард Юниверсити Пресс, 1951), стр. 98-103, 121-147.

xxxiii Августин писал: «Обычно, даже нехристианин знает кое-что о земле, небесах и других элементах этого мира, о движении и орбитах звёзд и даже их размерах и относительном расположении, о предсказуемых затмениях солнца и луны, годичных циклах и временах года, о видах животных, кустов, камней и так далее, и за это знание он держится, будучи уверен в нём, основываясь на своем разуме и опыте. Позорно и опасно, если неверующий слышит как христианин, рассуждая на эти темы и объясняя значение Священного Писания, возможно несёт чушь. Мы должны сделать всё возможное, чтобы предотвратить такую неловкую ситуацию, когда окружающие получают повод разоблачить безбрежное невежество христианина и высмеять его. Позор не в том, что высмеян невежда, а в том, что люди вне дома веры думают, что писатели Священного Писания разделяют те же взгляды, и, к великой потере тех, ради чьего спасения мы трудимся, их (авторов нашего Писания) критикуют и отвергают, как невежественных людей. Если они обнаруживают, что христианин ошибается в той области, которую они хорошо знают, и слышат, как он настаивает на своем нелепом мнении о наших книгах, то как они могут поверить этим книгам в вопросах, касающихся воскрешения мёртвых, надежды на вечную жизнь и царства небесного, когда они думают, что их страницы искажают истины, которые они усвоили на основании собственного опыта и разума? Безрассудные и некомпетентные толкователи Священного Писания доставляют большие неприятности и огорчения своим более мудрым братьям, когда их уличают в ошибках и делают выговор те, кто не связан авторитетом наших священных книг, потому что тогда для защиты своих совершенно глупых и очевидно ложных утверждений, они пытаются призвать в доказательство Священное Писание и даже цитируют по памяти много отрывков, которые, по их мнению, поддерживают их позицию, хотя сами не понимают ни того, что говорят, ни того, что отстаивают.» Августин, «Буквальное значение Книги Бытие», пер. Джон Хаммонд Тейлор, «Древние христианские писатели: Переводы работ отцов церкви», № 41 (Нью-Йорк: Ньюмен Пресс, 1982), том 1, стр. 42-43.

xxxiv См. Уолтер И. Хоугтон, «Викторианский образ мысли. 1830-1870» (Нью Хейвен: Йель Юниверсити Пресс, 1973), стр.58-77.

xxxv Процитировано в Хоугтон, стр. 238.

xxxvi Процитировано в Ханс Кюнг, «Фрейд и проблема Бога», расширенное изд., пер. Эдвард Куинн (Нью Хейвен: Йель Юниверсити Пресс, 1990), стр. 3.

xxxvii Дж. Хиллис Миллер, «Исчезновение Бога», (Кембридж, МА: Гарвард Юниверсити Пресс, 1963).

xxxviii Майкл Дентон, «Эволюция: Теория в кризисе» (Бифезда: Адлер энд Адлер, 1985), стр. 22-35.

xxxix Цитируется в У.С. Дэмпиер, «История науки», постскриптум Бернарда Коэна (Кембридж: Кембридж Юниверсити Пресс, 1989), стр. 279.

xl Гертруда Химмельфарб, «Дарвин и дарвиновская революция» (Лондон: Чатто энд Виндус, 1959), стр. 316.

xli Эссе Гексли 1889 г. можно найти в книге «Агностицизм и христианство» Томаса Генри Гексли (Буффало: Прометеус, 1992). Об использовании данного термина Дарвином см. Адриан Дезмонд и Джеймс Мур, «Дарвин: Жизнь страдающего эволюциониста» (Нью-Йорк: Нортон, 1994), стр. 636.

xlii Уолтер Кауфман, ред., «Карманное издание Ницше издательства Викинг» (Нью-Йорк: Викинг, 1968), стр. 636.

xliii Пол Дэвис и Джон Гриббин, «Миф материи» (Нью-Йорк: Саймон энд Шустер, 1992), стр. 10.

xliv См, например, Хайнц Р. Пейджелс, «Уютная космология: Антропный принцип удобен, но это не наука», Хоул Еарс Ревью, Лето 1987, стр. 6-12.

xlv Ли Смолин, «Эволюционировала ли вселенная?» Классическая и квантовая гравитация 9 (1992): 174.

xlvi Лесли, стр. 29-33; Стивен Вайнберг, «Перед большим взрывом», Зе Нью-Йорк Ревью оф Букс, 12 июня, 1997, стр. 19-20.

xlvii См., например, Хокинг, «Краткая история времени», стр. 156, 174-175.

xlviii Вайнберг, стр. 20

xlix Цитируется в Уилкинсон, стр. 188-189.

l Хокинг, «Краткая история времени», стр. 140-141.

li Кейт Вард, «Религия и творение» (Оксфорд: Кларедон, 1996), стр. 299.

lii См., например, Джеймс Гланц, «Споря о больших вопросах», Сайенс, 30 августа, 1996.

liii Хойл высказал одно такое предположение, рассуждая в антропном стиле в 1950-х годах, причем антропное совпадение включало в себя синтез углерода в звездах (упоминается в шестом пункте на 15 странице моего текста). Он понял, что для синтеза углерода-12 в сколько-нибудь ощутимом количестве требуется особый резонанс. Это необходимое условие существования жизни. Он убеждал некоторых несговорчивых физиков исследовать этот вопрос, и его поддержали. Гриббин и Риз, стр. 243-247.

liv Джеймс Троуэр, «Краткая история западного атеизма» (Лондон: Пембертон, 1971), стр. 111.

lv В оригинальном контексте написано: «Если бы армия обезьян стучала на пишущих машинках, они смогли бы написать все книги Британского Музея. Это намного вероятнее того, что молекулы вернутся в одну половину сосуда». А.С. Эддингтон, «Природа физического мира: Гиффордовские лекции, 1927» (Нью-Йорк: Макмиллан, 1929), стр. 72.

lvi Иммануил Кант, «Критика разума», пер. Дж.Г.Бернард (Лондон: Хафнер, 1974), особ. стр. 218-222, 149-150.

lvii Томас Кюн, «Структура научных революций», 2-е изд. (Чикаго: Юниверсити оф Чикаго Пресс, 1970).

lviii Стивен Джей Гоулд, «Дарвиновские фундаменталисты», Зе Нью-Йорк Ревью оф Букс, 12 июня, 1997, стр. 35.

lix См. Ричард Докинс, «Слепой часовщик» (Нью-Йорк: Нортон, 1986) и Дэниэл С. Деннет, «Опасная идея Дарвина» (Нью-Йорк: Саймон энд Шустер, 1995).

lx Понятное обсуждение диссертации Эверетта можно найти в книге Питер Ковени и Роджер Хайфилд, «Стрела времени», предисловие Ильи Пригожина (Нью-Йорк: Фосетт, 1990), стр. 129-134.

lxi Дэвис и Гриббин, стр. 234.

lxii Цитируется в П.С. Дэвис и Дж.Р. Браун, «Привидение в атоме», (Кембридж: Кембридж Юниверсити Пресс, 1993), стр. 60.

lxiii Стивен Хокинг, «Чёрные дыры и вселенные-дети» (Нью-Йорк, Бентем, 1994).

lxiv Джон Гиббин, «Спутник космоса» (Бостон: Литтл, Браун, 1996), стр. 25.

lxv См. Лоуренс И. Джозеф, «ГАИА: Рост идеи» (Нью-Йорк: Сент-Мартинс, 1990). Конечно, нельзя исключить, что гипотеза о Гаиа однажды окажется обоснованной; но совершенно точно, что сейчас у неё нет статуса научной.

lxvi Джон Гриббин, «В начале: После COBE и до большого взрыва» (Бостон: Литтл, Браун, 1993), стр. 158 и далее; о статье Смолина см. прим. 45.

lxvii Смолин, стр. 189.

lxviii Вайнберг, стр. 19.

lxix Рассел, стр. 13.

lxx Смолин, стр. 174.

lxxi См. особенно Пол Дэвис, «Разум Бога» (Нью-Йорк: Тачстоун, 1992) и Пол Дэвис, «Бог и новая физика» (Нью-Йорк: Тачстоун, 1983).

lxxii Смотри, например, Тед Петерс, ред., «Космос как творение» (Нэшвилл: Эбингтон, 1989), Джон Маркс Темплтон, ред., «Свидетельство цели» (Нью-Йорк: Континуум, 1994) и Артур Пикок, «Теология для века науки» (Миннеаполис: Фортресс, 1993).